Всё кончилось так же резко, как и началось — кто-то подбежал, крики, чужие руки на плечах, и вот они уже по разные стороны друг от друга. Отчаянно вырываются, пытаясь ударить снова; гнев еще кипел, адреналин зажигал ненависть вновь и вновь, выпуская то, что копилось годами за масками приличия.
Тем не менее, держали его крепко. Ему удалось угомонить самого себя, и он снова стал таким же неприкасаемым, судя по всему, гордым. Расправил спину, что стало сигналом — его отпустили, поняв, что он уже оправился и больше в «атаку» не собирается. Казахстан спокойно глядел лицо пострадавшего от его рук Британию, и сам коснулся своего носа, который почти не чувствовал — ему тоже влетело, и очень сильно. И, решив, что этот человек больше его внимания не достоин, он резко развернулся и гордо прямо зашагал к уборной. Надо смыть это все недоразумение, пока его снова кто-нибудь не увидел.

Вода, холодная и свежая, окутала его лицо. Кровь струями текла вниз, смешиваясь с прозрачной водой, капала в раковину. Казахстан словно пытался вымыть прикосновения чужих кулаков со своего лица, тщательно стирая абсолютно всё. Нос еще болел, и касаться его было больно, но парень не обращал на это внимания. Важно было только то, что он по-справедливому наказал того, кто хотел обмануть не только окружающих, но и самого себя.
Вымывшись, он вытер лицо, все еще еле касаясь носа. В мыслях всплыл другой образ, воспоминания о драке отступили. Казахстан вышел в зал, оглядываясь. Он искал немца, которого после танца оставил сидеть тут.
И он его увидел — неизменно сидящего, на чем-то сосредоточенного. Казах прошагал к столу и коснулся плеча немца; тот вздрогнул, поворачиваясь, но тут же успокоился.

— А! Это ты. — протянул Германия, опираясь локтем о стол и подпирая щеку ладонью. — Я уж тебя потерял, Cassie... Что за выражение лица? Что-то случилось?
И тут Казахстан понял, что не может или, вернее, не хочет даже близко вспоминать, а тем более рассказывать, что произошло минутами ранее. Совершенно очевидно, что немец в неведении, сидел себе страдал ерундой, и лучше уж пусть он ничего не знает. Его нервная и хрупкая натура не выдержит.
— Нет, всё в порядке. — ответил Каз рассеянно, улыбнувшись, тут же кривясь из-за боли в носу. Герман, видимо, будучи в легком опьянении, ничего не заподозрил и поднялся из-за стола; только сейчас Казах заметил, что перед ним лежала шахматная доска. Играл сам с собой?
Германия поправил волосы и очки, хватая Казаха за руку. Выпалил, тихонько посмеиваясь:
— Идем на балкон. Ну идем! Там такой вид красивый, ты не представляешь! — и он потащил парня в сторону двери на балкон. — Шевелись, шевелись!
Казахстан только и успел, что прихватить с собой недопитый Германом бокал вина.

Легкий ночной ветер лился по ним, нежно теребя волосы и одежду. Германия поежился, но почувствовал невероятное облегчение — после шумного, душного зала этот небольшой участок казался таким успокаивающим. Он вдохнул полной грудью, позволяя мозгу отрезвиться на пару секунд. Казахстан оглянулся за спину, разглядывая свои крылья; казалось, можно просто взять и взлететь, улететь отсюда прочь, но тут был Герман — и его Казахстан уже точно не оставит. Теперь точно нет.
Немец очнулся, поворачиваясь к рядом стоящему. На лице его была улыбка.
— Ты какой-то слишком серьёзный. — вполне честно сказал он, хватаясь за шарф Каза. — Выпил бы со мной, стал бы веселее. А ты ушел куда-то, пришлось со скуки в шашки играть.
Германия остановился, взял руку Каза, в которой он держал бокал с вином, и поднес ее ближе к его рту. Казах упрямо отодвинулся.
— Нет уж, не хочу я. — ответил он резко, суя бокал в руки немцу. Этот только пожал плечами, облокачиваясь на перила балкона, почти залпом допивая остатки вина.
— И это были не шашки, а шахматы, Германия. — пробормотал Казахстан, тоже облокачиваясь на перила. В ответ Гера только усмехнулся:
— Вот я дурень-то! Опять перепутал! Вечно я все путаю! — выкрикнул он, начиная громко смеяться, прикрываясь рукавом.

Они вышли на улицу — находиться в здании уже не имело смысла им обоим. Герман огляделся — в здании он его не нашел, может быть... Да, он.
Германия с легкой улыбкой подбежал к скамейке; на ней сидел его отец. Рейх был молчалив, что было непривычно. Ведь на корпоративе он шумел больше всех, а тут вдруг... Затих. Совсем. Германия постарался поздороваться, потрясти, но тот только смотрел на него, не проронив и слова.
Немец решил, что у него уже просто нет сил говорить, настолько он устал «беситься». Тогда он просто достал телефон и стал заказывать такси. Доехать до дома надо, и младший очень сомневался, что отец сделает это самостоятельно.

Спустя время приехали такси, Германия сел внутрь вместе с Казахстаном и Рейхом. Один с одной стороны, другой — с другой, соответственно. И тронулись.
Путь был не близкий, прошло около получаса точно, и вот дом отца. Германия вышел с ним из машины, велев ждать, пообещав, что за ожидание доплатит. Он переживал, не мог ничего с собой сделать; папу надо поводить, а то споткнется еще; наверняка еле дорогу разбирает, хотя черт знает, что у него там перед глазами.
Германия провел Рейха до нужной двери, придерживая под руку. Открыл дверь своими ключами, которые на удивление у него были. Старший все еще молчал, наблюдая за его действиями и находясь где-то совершенно не здесь. Германа все мучало — что заставило его так задуматься? Или кто? Или он просто выдохся под ночь?

Что бы оно ни было, дверь открыта, Гера завел отца в квартиру и помог снять верхнюю одежду. Пока помогал, на него успела накинуться собака — Рекс, который, видимо, так сильно ждал хозяина, что уже озверел. Германию овчарка не пугала, он ее очень любил. Наклонился, потрепал по шее и голове, позволив класть на себя лапы. Выпрямился, оглядел Рейха, который уже, следуя своим мыслям, медленно пошагал куда-то, а Рекс — за ним. В таком молчании он и оставил этих двоих, закрывая за собой дверь и бегло спускаясь обратно к такси.
Казахстана решил забрать в свою квартиру. Тому долго ехать, а отдохнуть надо бы. Да и он был бы вообще не против поговорить еще, а может, еще дольше.

Дверь открывается, в квартире темно; он сливается с нею, будто становясь одним целым. Я отшагиваю назад; в его руках дробовик.
— Папа.. С тобой все в порядке? — тихо говорю я, но вижу, что он не смотрит. Он где то в себе. Его взгляд проходит сквозь меня и размывается, словно расфокусированная камера. Снова отшагиваю, приподнимая руки в немом жесте; сдаюсь. Он не опускает оружие.
— Может... Тебе нужна помощь?

✍ — Что с тобой? — в полной растерянности выдал я, прижимая руки к груди, будто пытаясь себя защитить. Шагнул вперед, надеясь на то, что он шутит и сейчас скажет, что все нормально. Но нет. Дробовик был нацелен на меня, а отец — в неадеквате.

— Послушай меня, пожалуйста... — начал я вновь, но дуло тут же с большей уверенностью уткнулось в меня, и я отшагнул. — Ты бредишь... У тебя температура? Ты болен?
Я пытался говорить мягче, чтобы убедить его, что зла не желаю. Работало очень плохо.
Я ничего не понимал. Что с ним? Почему он несет какую-то чушь? Почему направляет на меня оружие?

— Опусти пожалуйста дробовик..

✍ Кажется, он хотя бы стал соображать, что перед ним я, а кто-то другой. Следующие слова правда несильно смягчили ситуацию...
Теперь он и в адекватности вполне серьезно был намерен выстрелить, если я не уйду. Дуло было направлено прямиком в сердце. Одно неверное слово... А я не сомневался, что он может.

«Уйди» — как приказ. Мне хотелось возразить, кричать, может, выхватить это орудие убийства из его рук, но понимал — это бесполезно. Тогда он взбесится с еще большей вероятностью.
И я повернулся. Опустил руки, молча пошел вниз по лестнице. Не оборачивался, чтобы не злить, чтобы не разочаровывать. Просто выполнил приказ. Ушел.
Это было как ножом по сердцу. Обуза, всегда ею был. Я слышал так много раз, что уже вроде и не больно, но на душе все новые и новые царапины, а от них трещины.
Я вышел из здания, вскинул голову наверх и глубоко вдохнул, словно мне не хватало кислорода. Голова гудела, в груди щемило.
По крайней мере, я выяснил, что он жив и с ним все относительно в порядке. Это главнее...

Безумно надоело, до боли надоело.
Когда так стараешься ради кого-то, а тебе потом плюют в душу. Когда всё валится из рук, даже несмотря на мои старания удержать это всё под контролем. Когда голова пуста, но так гудит, будто меня чем-то ударили. Когда грудь сжимает от противного чувства одиночества и беспомощности, будто я грудной ребенок. Когда чёртовы шнурки на коньках отказываются поддаваться рукам.

В итоге, наплевав, я вышел на лед и тут же сделал резкий рывок вперед, скользя к центру. Я знал, что мог упасть, но мне было все равно. Я хочу, чтобы лед подо мной был изрезан коньками, и мне все равно, что лёд искусственный. Я хочу, чтобы у меня болели ноги, хочу, чтобы у меня болела голова, хочу избить себе все локти об ограждения вокруг меня. Я хочу снести их, я хочу, чтобы их не было. Я не хочу, чтобы они меня ограничивали.

Остановившись по центру, снял наушники, повесив их на своей шее. Я буду слышать каждое свое движение и стремление. Я буду специально создавать шум, ведь именно этого я хочу. Я хочу, чтобы МЕНЯ КТО-ТО УСЛЫШАЛ!
Снова рывок вперед. Я заскользил левее, делая круг. Опять усилие, и я ускоряюсь. Я смотрю не под ноги, а перед собой. Взгляд устремлен только вперед, хотя обычно метается, не зная, куда себя деть.

Я понимаю, что это не мое типичное поведение. И мне это так нравится. Нравится ломать то, что меня постоянно ограничивало, за что меня постоянно недооценивали, за что меня постоянно принижали. Я понимаю, что это лишь минутный порыв, и потом все вернется обратно, и я снова стану зашуганным, скромным и культурным воплощением. Но я бы отдал всё, лишь бы снова не становиться таким.

Внезапно поменяв направление, я оставляю за собой полоску от коньков. Осколки посыпались в сторону, но я не обращал внимания. Я закрутился во время движения и резко притопнул ногой, останавливаясь на месте. Голова кружилась, нога заболела от удара, но я неожиданно улыбнулся этому. Почему-то приятно чувствовать, что с ломанием себя изнутри я ломаю себя и снаружи. Приятно чувствовать, как проблемы уходят в лед вместе с болью.
Я вновь сорвался. Я хочу ещё раз почувствовать это.

Снова разогнался, сжимая руки в кулаки, машу ими в стороны, словно разгоняя тяжелый воздух вокруг себя. Запястья уже болели от усилия, и резких движений. И я резко взлетел — подпрыгнул, кружась в воздухе — приземлившись прямо на ноги, которые заболели еще сильнее. Я уже выдохся, но не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. И снова я заскользил, делая резкие повороты, круги, оставляя за собой глубокие вырезы на льду.
Каждое движение отдавалось стучанием в висках, глаза горели неясной решимостью. Я понесся вдоль ограды, словно ища выход, надеясь, что там за ней тоже — лед. Но, не успев вовремя подставить ногу, я на всей скорости врезаюсь в эту тупую низкую стенку. Больно упал на бок, очки слетели и покатились куда-то. Я лежал на льду, пытаясь подняться на руках, уставший и злой. Меня посмела прервать какая-то хрень, снова. Снова кто-то помешал мне. СНОВА КТО-ТО ОБОРВАЛ ПОТОК МОИХ ЧУВСТВ!

Я нахмурился и поднялся. Подкатился к упавшим очкам, схватил их и резко вскинул голову:
— ХВАТИТ! Я ХОЧУ ЗАКОНЧИТЬ.!!
Словно пытаясь докричаться до каких-то высших сил, до бога, может быть. Взгляд расплылся, я не смог сдержать подступившие слезы, и они свободно потекли по моим щекам. Такие горячие по сравнению с моим лицом. Я зажмурился, глубоко вдыхая.
Хватит.
Размозня.
Позор.

Я выпрямился и вновь поехал вперед, уже без прежней ярости, но с глубоким чувством обиды и неприязни к себе. Я плакал, но бесшумно. Я просто позволял слезам течь. Мне некуда было деть их, некому отдать. Я перестал делать резких поворотов и торможений, вместо них — чувственный танец меня со льдом. Я кружил, прижимая к груди очки, которые не надел, боясь вновь уронить. Не следил ни за чем: ни за временем, ни за собой, потому мои волосы уже давно из простой, аккуратной укладки стали растрепанными и прилипали к мокрым щекам. Глаза были закрыты, я совершенно не видел, куда еду, но я чувствовал под собой опору, немую помощь.
Лед стал моим психологом и другом.