Недавно меня спросили, зачѣмъ читать Бенна современному человѣку — то есть какое посланіе для себя можетъ обнаружить въ его стихахъ житель XXI столѣтія. Вопросъ этотъ, надо сказать, вогналъ меня въ ступоръ; очень давно не ощущалъ я свою голову столь пустой, какъ услышавъ этотъ вопросъ. — Ибо Готфридъ Беннъ — поэтъ совершенно внѣвременной; времени онъ не любилъ — ни того, въ которое былъ вынужденъ жить, ни вообще: вѣдь со временемъ все неизмѣнно ухудшается, — и, похоже, не особенно понималъ. У него суть, напримѣръ, такія строки:

Въ тебѣ черты илота дремлютъ,
ты живъ, поскольку хищноватъ,
потокъ явленій не пріемлетъ
тѣхъ, кто поэзіей чреватъ.

Чужой всегда, въ любую эру,
ты обреченъ судьбѣ своей,
лишь въ словѣ ты обрящешь мѣру
себя, событій и скорбей.

А спросятъ о дѣлахъ и мнѣньѣ,
твоей страдѣ, твоемъ зернѣ —
смолчишь, храня уединенье
съ самимъ собой на глубинѣ.

Что̀ тутъ скажешь, при чемъ тутъ современный — или вообще любой другой — человѣкъ? Впрочемъ, бываютъ эпохи, когда ходъ исторіи становится особенно враждебенъ тѣмъ, кто собой что-то представляетъ въ духовномъ отношеніи. Это эпохи наканунѣ цивилизаціонной катастрофы — наканунѣ краха стараго міра. Въ послѣдній разъ Западъ испыталъ такое при крушеніи Античности; теперь мы вновь переживаемъ это, свидѣтельствуя конецъ очереднаго цѵкла, и первымъ серіознымъ признакомъ начавшейся агоніи Европы (Европа стара, ей недолго осталось — это стало ясно въ 1789 году) стала Великая война — какъ разъ за два года до которой Готфридъ Беннъ и пришелъ въ литтературу. Я осмѣлюсь сказать, что онъ — читатель помнитъ, что одной изъ врачебныхъ спеціальностей Бенна была патологоанатомія, — выписалъ Европѣ свидѣтельство о смерти.
...

Роман в рассказах испанского классика XX века. Маленькое селение недалеко от маленького городка в какой-то момент становится буквально центром Испании (если не всего мира). В него возвращаются конкистадоры с золотом, специями и даже с коренными американцами, на озере по соседству разыгрывается великая битва при Лепанто, где объединённый европейский флот остановил натиск турок-османов (и где был ранен в руку будущий автор «Дон Кихота» – точно так же ломает свою левую руку и главный герой).

Думаю, что уже понятно: таких аллюзий и реминисценций в тексте великое множество, при этом их роль – не восхитить читателя образованностью, а показать, что даже маленький городок с людьми, живущими свою лучшую – самую обычную – жизнь, достоин настоящей истории. Пусть она и доносится до этого места эхом. В какой-то момент, чтобы почувствовать эту самую «большую историю», жители городка сами разыгрывают сцены и эпизоды из неё. И это, пожалуй, смеховое снижение в духе бахтинского карнавала, которое иногда необходимо нам всем. Не так важно действие, как возможность его совершить.

Испания, к великому счастью для неё, оставалась в тени великих и страшных исторических событий XX века – за исключением, конечно, своей собственной революции и Гражданской войны. И это ощущение в хорошем смысле провинциальности передано в романе превосходно. Словно у Испании вдруг появляется время обратиться к своему прошлому и всерьёз его осмыслить. Пока не торопит происходящая где-то рядом история.

Вести до этого маленького мирка доходят в точности как для детей – через которых, по мере их взросления, и рассказывается история маленького селения как целого мира. Мёртвая железная дорога по соседству ведёт к междуречью Тигра и Евфрата, а проводником служит, разумеется, Вергилий. Авторская метафора не новая, но сильная: высоту человеческой культуры (как, впрочем, и её бездну) можно обнаружить далеко не в столице.

Может быть, самое необычное, что здесь есть место и магическому реализму: к примеру, семейное древо учителя Уидобро в какой-то момент оживает. Перекличка с Латинской Америкой, конечно, не случайна: в конце концов, в Испанию в изменённом виде возвращается в том числе и то, что когда-то было перевезено самими испанцами через океан.

Если вы взялись это читать, то, скорее всего, знаете, кто я, откуда взялся, «что пишет, в каком стиле» ((с) Набоков).
Поэтому не будем размазывать. Да-да-да, я тот самый Константин Крылов, который, по авторитетному мнению этих наших интернетов, националист, фашист, еврей, антисемит, патриот, разрушитель России, ну и вообще бешеный карась. С чем я вас всех и поздравляю.
Если разъяснения всё-таки необходимы: я довольно популярный блогер, один из первых российских пользователей «Живого Журнала», чей юзерпик довольно часто украшает разные блогерские «топ-рейтинги». Этим мои достижения не исчерпываются (во всяком случае, хотелось бы в это верить), но здесь и сейчас я выступаю именно в этом качестве. К тому же практически все мои дела за последнее десятилетие так или иначе связаны с блогом, который у меня «не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор» ((с) В. И. Ленин).
Перед вами, собственно, он и есть: отредактированный и откомментированный блог, размещённый в интернете на популярном сервере livejournal.com (он же «Живой Журнал»), по адресу krylov.livejournal.com, который я веду с 2001 года по настоящее время. Ну, в смысле, по нынешний 2012 год. Что будет дальше — не знаю.
Это первый том, то есть мои записи за 2001 год. Записи начинаются с 5 марта и заканчиваются 31 декабря. Будет ли следующий, зависит от того, как продастся первый. Конкретнее, окупятся ли расходы на корректуру-редактуру. Все технические вопросы обсуждаются в конце книги, см. с. 729, там есть FAQ. Если есть вопросы — пожалуйста, туда.
Засим прошу к столу. Приятного аппетита.
Константин Крылов.
5 марта 2011 года

О неисправимости сущего

«Исправить» ничего нельзя. Чёрного кобеля не отмоешь добела. В этом смысле «прогресс» как постепенное улучшение существующего есть иллюзия. Есть создание нового и умирание (а чаще уничтожение) старого. Вроде бы банально, но часто об этом забывают. Важно то, что новое кристаллизуется очень быстро (иногда — почти моментально, раз — и «схватилось»), после чего уже не меняется, пока не сдохнет.
Например, российский «бизнес» со всеми его дикостями и мерзостями есть уже нечто неизменное. «Всё, приехали». «Лучше» он никогда не будет. Точнее говоря, может, и будет — но это будет уже не «он самый», а нечто другое. То же самое можно сказать и обо всём остальном.
Соответственно, существуют две возможные стратегии: сначала ломать, а потом строить новое (чаще всего из обломков), или сначала строить, а потом ломать. У обоих подходов есть преимущества и недостатки, но второй, в общем, значительно удобнее. Первый же (до основанья, а затем) применяют в двух случаях: — а) когда мало места и мало ресурсов (два домика на шести сотках не поставишь, к тому же доски и гвоздики от первого нужны для строительства второго, б) когда есть опасение, что «старое задавит новое», и его надо сначала убить.
Только в России почему-то всегда «шесть соток», не хватает гвоздиков, а главное — всё время боятся какого-нибудь «реванша». Посему никаких «китайских варьянтов» тут нет и не предвидится.
Однако же, это не значит, что некоторые вещи не создавались здесь «загодя». Например, «советская культура» возникла задолго до 1917 года.
Точно так же, нынешний кошмар благополучно сварился в застойных котелках — девяносто первый его только выплеснул.

Сиратори – буревестник, способный успешно противостоять буре критики. Более всего его отличает независимость мышления. Если он избрал путь, ничто не может сбить его с курса. Со своей точки зрения, он всегда прав и свято убеждён в этом. Будучи уверен в своей правоте, он не уступит никому, будь то непосредственный начальник или кто иной. Одни не без оснований называют его еретиком, другие — упрямцем. Но он неизменно верен своим убеждениям и обладает сильным характером, а потому никогда не остаётся без последователей. Не имея намерения завоёвывать сторонников, он никогда не испытывает недостатка в них. Это неудивительно, поскольку он думает то, что говорит, и его намерения ясны. Он играет в открытую. Порой он может пойти по ложному пути, но не делает секрета из конечной цели. Идущие за ним точно знают, куда идут.

Кацудзи Инахара. Сиратори Тосио, сын природы (1941)