(Почему я решил, что "Старик" написан в 970-м?! Он 978-го, уже после "Дома на набережной".

И факт его публикации в какой-то мере даже фантастичнее, чем публикация "Дома".)

"Один кудлатый седоватый молодой человек, издающий газетку политотдела, недоучившийся студент Наум Орлик говорит: он опасен тем, что скрытый сепаратист. Хочет сделать из Дона что-то вроде Финляндии. Это тщательно скрывается, но люди, знающие его по прошлым годам, утверждают доподлинно: сепаратист. Хотя клянется сейчас в верности большевикам, но все помнят прежние симпатии: он был трудовиком, затем народным социалистом. В Питере был близок к донским депутатам. «А если хочешь точнее: он истинный донской националист! Со всеми милыми качествами. И к тому же, — Орлик встряхивает кулаком, будто печать ставит в воздухе, — с эсеровской начинкой!»"

"Все зыбко, неспокойно, запутанно — оно и радость, ликование газет, победные клики на митингах и какая-то тайная лихорадка, предчувствие потрясений. Потому что ходим по краю."

(Я опять в затруднении: то ли читаю восстановленную версию, то ли в 978-м можно было пусть вскользь, но говорить, что армией командовал Троцкий.

С удовольствием бы посмотрел оригинал в "Дружбе народов", но архива нигде нет, в "ЖЗ" только с 996-го, на собственном сайте и того меньше, плюс какие-то разрозненные номера - 972-й, 988-й...

А Трифонов - не сраный Солженицын, и его никто не коллекционирует. "Литературоцентричная страна", говорили они.)

"В том злосчастном марте, который наступил в разгар болезни Шуры — в памяти о нем, — все спуталось, слиплось, как старые кровяные бинты на ране, и я бессилен разъять, отделить одно от другого. Старые раны не трогать. Когда появился Мигулин? Что там делали Володя и Ася? Когда был расстрелян Браславский? И почему Леонтий остался жив? Не трогать, не трогать. Невозможно всю эту боль перебинтовывать вновь. Ничего не получится. Не надо. Забыто. Кровяные бинты закоченели, превратились в камень, в каменный уголь. Это пласты, которые надо вырубать отбойным молотком."

"Правда, три года, по сороковой, пока они отсутствовали — а он-то еще дольше, ушел на войну..." - невероятное умение сказать мимоходом, пока говоришь о совершенно других вещах.

Сплетни 50-летней давности неожиданно пересеклись с сегодняшней новостью: "Минюст признал экстремистской песню "Убивай космонавтов"".

https://t.iss.one/podosokorsky/5615

(Интересно, что до сих пор едва ли не половина советской живописи гуляет по сети с вотемарками kykolnik: коллекция у неё совершенно грандиозная, жаль, что она почти прекратила её пополнение.)

https://t.iss.one/kshulika/9349

Люди, называющие себя "русскими националистами", свято убеждены, что Чингисхан "захватил Русь, сжёг Рязань и устроил геноцид русских".

Иными словами, люди, называющие себя "русскими националистами", не смогли освоить даже учебник истории за 4 класс (или сегодня он называется пятым?)

Интересный вопрос ("свои" и вправду могли ухмыльнуться и вспомнить про Будри - но тогда шутка переворачивалась вверх тормашками: "Несмотря на своё родство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наружность, напоминавшую якобинца, был на своих коротеньких ножках очень ловкий придворный" - Пушкин).

"...хочется, чтобы скорее появился Маккарти и всех замочил."

Что делает сталинист Кашин при виде интересной, оригинальной и богатой культуры? Верно: зовёт Маккарти, чтобы он там "всех замочил".

Потому что сталинисту Кашину, как и прочим сталинским националистам, интересная культура не нужна.

"Помню, он написал воззвание. Его помощник Коровин говорил, что чересчур резко, просил смягчить. Опять они спорили и ругались долго, работники политотдела требовали, чтобы Сергей Кириллович убрал каких-то своих командиров и предал их суду, он не соглашался. Помню еще, его друг Миша Богданов застрелился."

Д.Сабитова про Уэльбека:

""Поток сознания. Стохастические скитания героя. Полностью убивает в нем либидо и интерес к происходящему. Все глубже погружаясь в отчаянье. полностью разочаровывается в жизни, бросает работу и уезжает из дома. Наилучший вариант развития событий всегда выглядит как безболезненное умирание. Причиняют своим владельцам постоянную боль и неисчислимые страдания. Душераздирающая персональная драма. Жгучая горечь — не гнев, не скорбь, не тоска даже личностный кризис, переходящий в пике..."

Это словосочетания из теста Галины Юзефович о новом романе Уэльбека. Лучший роман автора за последние 20 лет.

...Мне иногда мучительно стыдно. Стыдно, что я не настоящий филолог. Настоящий филолог не ищет в тексте сладкого отдохновения, но блеска, горечи и бездны, явленных в слове. И в абзацном отступе.

...И стыдно, что я не взрослая. Взрослые читают про взрослые проблемы. Про закат Европы и крах ценностей. Про личностный кризис и стохастические скитания.

...И что я не Человек, а женщина. Человек — он читает про людей (неважно, что девяносто процентов героев книг — мужчины, мы этого как бы не замечаем, это про людей же!) А я говорю: от книги про то, как мужчина средних лет все бросает и хочет убить себя апстену, — мне недоуменно. Мне интереснее про собак или инопланетян.

...Я, наверное, уже не научусь это читать без специальной надобности.

И еще я думаю: откуда у людей силы это читать? Какие у них отличные антидепрессанты, а... Моя доза с чтением такого текста просто не справится."

(В очередной раз вспоминаю убийственно точную формулировку Кати Казбек: "Вспомнил об отце, подрочил в стакан с бурбоном" - и снова убеждаюсь, что сегодня 95% написанных мужчинами книг укладываются в неё целиком и полностью.)

На "Вархэде" статья о Тамбовском восстании - и снова образцовая: умеют там писать "как для учебника" - без истерик и строго по делу.

И сразу же увидел у Циденкова: швейцарские доярки под Сызранью, 924-й.

В ФБ увидел школьный дневник - 3 класс, 977-978-й уч.год, БССР.

Во-первых, соотношение русского и беларуского (который закинут на субботу - кто учился, те помнят, что такое "субботние уроки", тут Минск вряд ли отличался от Ленинграда): русификация как она есть.

Во-вторых, удивил Яр.Смеляков на уроке по русскому чтению: то ли память отшибло, то ли что - но я в упор не помню его стихов в школьной программе.

Вот оно целиком:

"Нарратив, которые они знают, как писать — это вот такой извечный Филипп Рот, которого я, честно говоря, люблю, но уже не могу, и Джонатан Франзен, которого не люблю, не могу и не буду. "Выпил бурбона; порефлексировал; помастурбировал и кончил в стакан от бурбона; вспомнил о маме и расстроился; вспомнил о папе, понял, что на него похож и еще больше расстроился; проверил работы студентов; подумал о самоубийстве; съел индийский ужин; почувствовал метеоризм; встретился со студенткой по поводу зачета; студентка разделась и показала большую грудь; во время секса со студенткой было трудно не пукнуть; после оргазма вспомнил о своей бывшей в Висконсине”. То есть все классно, но всегда об одном и том же разрезе человечества — американский белый, гетеросексуальный, цисгендерный мужчина, работающий на привилегированной работе, связанной с интеллектуальным трудом, и его тяжелая судьба. В последнее время все это пополам с чувством вины — даже Франзен на фоне Рота очень уж часто извиняется. Но так всё по-прежнему."

(Оригинал в ФБ недоступен, но сохранился в FemBooks.)

(Только сейчас дошло, что дачные дома в "Обмене" и "Старике" находятся рядом с одним и тем же санаторием.

Интересный кроссовер.)

Следующая: или "История чукчей" Тан-Богораза, или "Время и место" Трифонова.

Пусть всё-таки Трифонов.

"Это вот что: шаркающая толпа на знойном асфальте, гул голосов, клочья музыки отовсюду, ее пух, ее сор, музыкальные перышки летают в воздухе, невидимые оркестры где-то выбивают свои перины, обертки мороженого под ногами, в урнах сам собой загорается мусор, растекание толпы, человеческий вар в лабиринтах аллей, краткие спазмы, тугая пульсация, запахи листвы, сигарет, потных тел, шашлыков, гниловатой воды пруда, вокруг которого валунами сидят бетонные лягушки, тихая поднебесная жизнь гигантского колеса, закупоренные в люльках счастливцы, чье-то бормотание в микрофон, хохот перед зеркалами, в которых страшно себя узнать, гром динамика над площадкой, охотничий бег милиционера, ныряющего в толпе, постепенная тишина, шепот деревьев, одинокие озабоченные собаки в пустынных аллеях, запах реки и лип, из-за куста рябины выпадение серолицего человека со спущенными штанами, хлопок выстрела, надвигается вечер, прохладой дышит овраг, лучше обойти его стороной, все это неизведанный континент, здесь есть свои джунгли, свои пещеры, свои коварные туземцы, добрые незнакомцы, здесь сочится, пресекаясь, чахлым ручейком мое детство…"