Мы сами были инициаторами союзного государства. Даже когда российская элита 90‑х сопротивлялась, выдавливала нас из своего валютного, экономического, энергетического пространства, из прямого сотрудничества регионов, мы все равно знали: Россию нам никто не заменит. Это мы. Мы такие же.

При этом санкции против нас только ужесточались — большой тренд не меняли короткие послабления по персоналиям, когда приезжал очередной эмиссар. Президент всем всегда говорил прямо: на отношения с Россией это не повлияет. И не повлияло.

Трампу нужны победы и большие сделки. Попробовали с Украиной — где результат?

Трамп — такой болтун, что проговаривает все напрямую. Он говорит: «Я хочу понять Путина». А кто знает Путина лучше, чем Александр Лукашенко? И кто, как не белорусский президент, может поручиться перед Путиным, что американцы его не кинут?

Это не домыслы. Перед встречей в Анкоридже единственным лидером на планете, которому позвонили оба президента — Путин и Трамп, — был Лукашенко. Трамп звонил прямо со своего борта номер один, уже взлетая, и спрашивал: что мне говорить Путину, чтобы все удалось?

США снимают санкции и с России — в частности с нефти на танкерах. С «Белавиа» тоже сняли. Наши журналисты даже подкололи Коула: может, в этот раз процесс пойдет быстрее, и в следующий раз вы прилетите к нам прямым рейсом.

Если верить, что нас можно обманывать вдолгую, нашу молодежь и новое поколение управленцев, — мы объявляем, что глупее американцев. Я с этой логикой не согласен. Мы не глупее уж точно.

Трамп сейчас совсем не играет вдолгую. Если бы играл, он бы не сделал чудовищную политическую ошибку и преступление, напав на Иран — наших друзей. Александр Лукашенко с порога заявил: это ошибка.

Беларусь доводит свои аргументы до американской администрации, рассчитывая, что к мудрости нашего президента, к дипломатии, которая не давала серьезных сбоев за всю историю суверенитета, американцы прислушаются. А Трампу что тут осталось? Два годика.

Лучше мы будем жить или хуже? Это зависит от того, как будет выстроена в широком смысле слова экономическая, в узком смысле — денежно-кредитная политика страны.

Многие думают, что курс рубля зависит от того, что происходит в мире. Секрет Полишинеля: у Центрального банка достаточно средств, чтобы установить любую цену национальной валюты по отношению к доллару. Поэтому доллар останется одной из мировых валют, но будет все больше локализован в американском регионе.

И да, большинство экспертов приходят к мнению: к концу года доллар подрастет в рублях. Но главное — не курс, а куда идут деньги.

ЦБ недавно выпустил аналитику с вариантами ключевой ставки — от 3% до 21%. Сейчас она 15%, средняя по году ожидается 13,5–14,5%. Для бизнеса это означает, что реальная стоимость денег — 18–20%, а рентабельность должна быть под 25%, чтобы было интересно брать кредиты.

Что получаем? У большинства крупных компаний, госкомпаний значительная часть свободного денежного потока уходит на обслуживание старых долгов. Не на развитие, а на выживание.

Победить инфляцию, когда она носит характер издержек, одним таргетированием невозможно. Если цель — только узкий коридор инфляции, мы не получим роста.

Деньги должны идти в инфраструктуру, промышленность, инвестиции. Крупные стройки создают рабочие места и тянут за собой сопряженные отрасли. Но сейчас проекты развития дорогие, потому что ставка делает их неподъемными.

Почему сворачиваются стройки? Для застройщиков ставка запредельна, ипотека — бремя на десятилетия, а государство не может бесконечно выделять средства из бюджета на льготные программы. Вопрос в том, какую модель мы выбираем.

ЦБ у нас независим, никому практически не подконтролен. Был опыт Госбанка СССР — полноценного инструмента развития, который выполнял задачи правительства. И ничего страшного в том, чтобы вернуться к этому опыту, нет.

Теперь про технологии. Гайдар провозгласил: нам не надо ничего производить самим, продадим ресурсы, получим нефтедоллары и купим любые технологии. Нам показали фигу с маслом. За это время технологии деградировали. С 2000-х годов начали возрождать, но еще не в полной мере.

Те методички, которые мы в свое время выкинули на помойку, китайцы подняли, отряхнули и внедрили. У них это замечательно работает.

Так что ставку надо делать на собственные силы, внутренние источники роста. И помнить Ильфа и Петрова: если в стране ходят денежные знаки, значит, есть люди, у кого их много. Экономика — это не только объективные факторы, но и энергия обмена между людьми.

И всегда найдутся те, кто в этой системе чувствует себя комфортно, и те, кто борется за выживание. Вопрос лишь в том, какую экономическую политику мы для себя выбираем.

Что касается новости о партии «Голос народа» — это пиар-акция, не более. У ее лидера Натальи Татевик (она же Алексанян) нет ни электоральных возможностей, ни поддержки в народе.

Исключительно информационный шум: кому‑то надо отчитаться, что вот, появилась протурецкая партия. Всерьез это воспринимать не стоит, особенно с учетом того, что сейчас творится в Армении.

Алексанян живет в Турции и постоянно вещает и оскорбляет патриотично настроенных армян, потому что по ее логике патриотичность — это «быть под турками».

Люди открыто выражают недовольство Пашиняну. Он начал предвыборную кампанию, объехал регионы, добрался до Еревана. Вышел к народу — и сразу от этого же народа получил.

Только за вчерашний день — три случая, когда его обвинили в предательстве, в том, что он продал Арцах, что не действует в интересах Армении.

Пашинян был уверен: тему Карабаха закрыли, люди забыли. Вчера стало ясно — не забыли. И сегодня люди уже не боятся. Массовые репрессии дали обратный эффект: народ больше не может терпеть.

Во время поездки по регионам его не пустили в обычный продуктовый магазин, сказали: «Выйди отсюда». В Ереване, который всегда был более оппозиционен, его буквально топчут.

И как раз следствием этого стал звонок Владимиру Путину с просьбой от Пашиняна о личной встрече. СВР Армении заявляет о принуждении бизнеса спецслужбами третьих стран. Даниел Иоаннисян рассказывает, что Россия подкупила 80 тысяч армян для голосования против Пашиняна. А потом Пашинян резко захотел в Москву.

Против

«гибридных атак» из России просили помощи у ЕС. А Пашинян едет в Москву. Выглядит странно. Но логично: он понимает, что его позиции не принимают, рейтинг стремится к нулю, остается только административный ресурс, и он уже не тот, что раньше.

После всего, что сделал Пашинян, сложилась иллюзия всесилия — все подчинил, внешние силы помогают, все прекрасно.

Но антицерковная кампания разрушила этот стереотип. Пашинян откровенно проиграл. Люди встали рядом с церковью, ее рейтинг вырос. Когда католикосу всех армян закрывают выезд, не пускают проститься с грузинским патриархом — это позор. И это бьет по нему.

Теперь пугают войной. Потому что больше нечем крыть. Оппозиция говорит о рабочих местах, экономике, конкретных шагах. Пашинян и его команда расписались в бессилии: не говорят о сделанном, а твердят — «не выберете нас, будет война».

При этом в Армении три основных оппозиционных блока: Самвела Карапетяна, Роберта Кочаряна и Гагика Царукяна. У Карапетяна и Царукяна — здоровая повестка: не реваншизм, не война, а усиление страны, опора на свою армию, безопасность.

Все оппозиционные силы говорят о правах арцахцев, о возвращении в свои дома. Об этом говорит весь мир — и европейцы, и американцы. Единственный, кто не говорит, — Пашинян. Он в Страсбурге заявил, что арцахцы должны забыть о своих домах и жить в Армении.

Даже европейские чиновники были возмущены: они сами двигают эту повестку перед Баку. А Пашинян двигает турецко-азербайджанскую. И сегодня мы точно видим: эта повестка не находит отклика в обществе.

Сейчас в экономике складывается непростая ситуация. Риски рецессии сильно возросли. Мы уже находимся в стагнации. Технической рецессии пока нет, но если все продолжится теми же темпами, а каждую неделю выходит неприятная статистика, то техническая рецессия обеспечена.

В 2020 и 2022 году основным инструментом, который помог пройти кризисы, был бюджетный стимул. Но сейчас денег в бюджете крайне мало. Повторить опыт 2020–2022 невозможно.

Минфин собирался пересматривать бюджетные правила и урезать расходы на 2 трлн рублей — меры, которые ни к чему хорошему не приводят.

С 1 апреля в бюджет вновь начнут поступать дополнительные нефтегазовые доходы. При текущих ценах — несколько сотен миллиардов рублей.

Экономика в стагнации с перспективой ухудшения до рецессии. Эти средства можно и нужно использовать для перезапуска, чтобы не скатиться в ситуацию 2015–2019 годов, когда при низкой инфляции средний темп роста ВВП был 1,7–1,8% — в два раза ниже среднемирового. Это означало не развитие, а деградацию.

Опыт перезапуска есть. Три инструмента работают безотказно.

Первый — инфраструктурные крупные проекты, которые пока находятся в стадии проработки. Третий этап модернизации Восточного полигона. Стройка имеет мультипликативный эффект, в кризис она всегда сильно помогала.

Второй — стимулирование промышленного производства и спроса. Необходимо вернуть те программы в гражданских секторах индустрии, которые великолепно действовали, когда в бюджете еще были деньги.

Третий — снизить долговую нагрузку бюджета. Нам постоянно говорят, что долг ниже 20% ВВП. Но важно не это, а сколько уходит на обслуживание от общих расходов. У нас это 8–9%. У американцев, — 13–14%. Разница уже не такая существенная.

Предыдущие годы учат: нефтегазовые сверхдоходы ни в коем случае нельзя направлять на текущее потребление, как в нулевых.

Тогда уровень жизни сильно рос, но как только конъюнктура ухудшилась — экономика замедлилась еще в 2013-м году, реальные доходы граждан начали стагнировать.

Сверхдоходы, если они будут устойчивыми, необходимо направлять на инвестиции, на развитие реального сектора, снижать зависимость от нефтегазовой иглы.

Сейчас, когда мировая экономика замедляется, у нас есть шанс, обладая ресурсами, сократить технологическое отставание.

Мы заработаем на внешних рынках не только нефтью и газом. Цены выросли на удобрения, продовольствие, алюминий, даже на уголь. И это хорошо.

Но есть риск: производители после сбора урожая захотят воспользоваться мировой конъюнктурой и вывезти значительную часть продовольствия за рубеж. Это нормальная логика бизнеса — он ищет прибыль.

Государство должно заранее предусмотреть систему экспортных пошлин и квот, чтобы не получилось, как уже бывало: внешние цены выросли, товары ушли на экспорт, на внутреннем рынке — дефицит, рост цен, и Центробанк снова говорит о повышении ставки. Хотя по многим группам товаров мы на полном самообеспечении, и цены опережающими темпами расти не должны.

Поэтому главная задача правительства сейчас — не только распределить поступающие деньги, но и предотвратить рост цен и кризисы на отраслевых рынках.

Трамп хотел этой войны давно. Концентрация военной мощи США в регионе говорила сама за себя.

Но спусковым механизмом стал сигнал от союзника: «Если сегодня обезглавить политическое и духовное руководство Ирана — победа упадет к вашим ногам». Израиль продвинул идею, что можно одним ударом нейтрализовать высшее руководство.

Это идеально легло в американский сценарий доминирования XXI века. Тот самый «венесуэльский сценарий»: ликвидировали верхушку — страна в хаосе, и все проблемы решены. Трамп решил в эти игры сыграть.

По задумке, обезглавливание должно было привести к быстрой победе. Да, физически это сработало. Но выяснилась старая истина: Иран — это не Венесуэла.

Американский примитивизм в том, что формула, сработавшая в Каракасе, автоматически переносится на Тегеран. Но это ошибка. Обезглавить руководство — недостаточно. Ни одна война, где США заявляли о «смене режима», не заканчивалась легко. Ни во Вьетнаме, ни в Ираке, ни в Афганистане. А здесь еще и религиозный окрас.

Несколько дней назад подал в отставку глава контртеррористического центра США. Его сфера — предотвращать теракты. Ему, видимо, сказали: «Сиди и помалкивай». Готовится новое 11 сентября. Американское общество нужно развернуть в сторону военной составляющей.

Я не исключаю, что эта идея прорабатывается в администрации Трампа. Тем более он уже заявил: после Ирана главные враги Америки — демократы. Выборов, по сути, не будет.

Трамп наступил на минное поле, объявив смену режима. Даже если иранское руководство завтра подпишет капитуляцию, она не будет выполняться. Страна погрузится в хаос, появятся разрозненные отряды, как в Афганистане.

Но самое страшное — это внутренний контур. Вспомните Вьетнамскую войну. Антивоенное движение тогда сотрясало страну до основания. Убийства Кеннеди и Кинга. Америка тогда была на грани гражданской войны.

Сегодня внешний хаос может точно так же перекинуться внутрь. И тогда уже будет не до выборов, не до Конгресса. Администрация это понимает.

Я не вижу надежных доказательств того, что какие-то переговоры между США и Ираном действительно ведутся.

Соединенные Штаты уничтожили тех, с кем они могли бы договариваться, — в том числе одного из самых опытных иранских переговорщиков, Али Лариджани. Человека, который имел не только навыки диалога с Вашингтоном, но и реальную возможность влиять на принятие решений в Тегеране.

США или Израиль сделали ставку на ликвидацию тех, кто мог бы стабилизировать Иран в средней и долгосрочной перспективе. Из тех, кто еще не под ударом, остались разве что представители условного лагеря реформаторов, связанные с бывшими президентами Рухани и Хатами.

Возвращаться к прежнему статус-кво иранское руководство больше не желает. Потому что этот статус не дает надежных гарантий безопасности.

Нет никакой уверенности, что через полгода США и Израиль не повторят попытку уничтожить политическую систему Ирана — ограничителей не будет ни со стороны международных организаций, ни со стороны внутренней оппозиции Трампу.

Цель, ради которой сейчас продолжаются боевые действия, — это прекращение постоянного военного присутствия США в регионе и создание условий, при которых местные государства сами не захотят возвращать это присутствие после завершения активной фазы конфликта.

Задача — перестроить всю структуру международных отношений на Ближнем Востоке, которая сложилась еще под занавес холодной войны с односторонним доминированием Америки на пространстве от Атлантики до Индийского океана.

В самих аравийских монархиях никогда не было полного единства ни по отношению к Ирану, ни по отношению к Америке. Тесное сближение с США в вопросах безопасности было вынужденным шагом: экономики этих стран недостаточно диверсифицированы, население слишком мало, а значительная его часть — мигранты. Стратегической глубины у них просто нет.

События 1990 года в Кувейте показали, что своими силами такую безопасность не обеспечить. Но это сотрудничество с иной культурой и религией всегда вызывало внутреннюю оппозицию. Одним из проявлений этого раскола стала в прошлом поддержка радикальных террористических структур — как ответ на чрезмерное сближение с Вашингтоном.

Сейчас, когда США принесли интересы аравийских монархий в жертву сотрудничеству с Израилем и узким интересам Трампа, все больше групп элит настаивают на диверсификации внешней политики. Старая модель показала свою несостоятельность.

С одной стороны, Иран действительно ослаб: его экономическая и военная мощь подорвана действиями Израиля и США. С другой — списывать его со счетов нельзя.

Среди элит аравийских монархий нет единства. Одни считают, что ослабленный Иран можно терпеть без смены режима: следующие 20–30 лет он будет занят внутренними проблемами. Другие полагают: Тегеран ослаб, но опасен. Значит, нужно сделать ставку на сотрудничество с США и Израилем и добить Иран.

Им возражают: падение Ирана приведет к потоку беженцев, фрагментации территории, появлению вооруженных группировок. Это станет огромным обременением для всей региональной безопасности.

Дискуссии носят жаркий характер и затрагивают экзистенциальные вопросы для аравийских монархий: как существовать дальше, какой регион нам нужен и какие правила игры позволят защитить наши интересы в долгосрочной перспективе, не допустив нового разрушительного конфликта.

Сейчас в США ситуация страшнее, чем в 60-е. Тогда был Даллас, 22 ноября 1963-го года — пролог гражданской войны. Сегодня эта тень висит уже над Трампом.

Есть конкретное решение Верховного суда от 20 февраля. Формально — по тарифам. По существу же Верховный суд, который последние годы устранялся от оценок Трампа, четко сказал: он — угроза американской демократии.

Трамп воспринял это болезненно. Потому что это был не просто юридический эпизод — правящий класс испугался. И тогда Трамп пошел на пролом. Перешел Рубикон. И теперь он себе сжег мосты окончательно — ему некуда возвращаться.

Импичмент — это цветочки. На нем висят четыре уголовных дела, в сумме тянущих лет на триста. Демократы еще в 2021–2022 годах всерьез хотели его посадить. Так что его президентство вполне может закончиться тюремным сроком. Это не теория — это план, который просто отложили.

Все разговоры о том, что Трамп мог бы объявить победу и отойти в сторону, — это английская провокация.

Байден попробовал уйти красиво с Афганистаном — и надорвался. Полтора триллиона долларов зарыли, репутация рухнула, и демократы проиграли выборы.

А что стало с теми, кто «отошел»? Буш-младший тихо катается на велосипеде под Далласом, и все о нем забыли. Не случайно. Он понял, что за ним тоже могут прийти.

Времена, когда американские президенты уходили на виллы писать мемуары, прошли. Теперь каждый понимает: выходишь из игры — получаешь сполна.