#orphluca #lucapheus #art

#orphluca #lucapheus #edit #take

#orphluca #lucapheus #others #art

Солнце пробивалось сквозь кроны старых дубов рваными золотыми лоскутами, падая на влажную лесную подстилку. Воздух был тяжёлым от запаха прелой листвы, грибницы и цветущего кипрея – душный, летний, почти осязаемый.

Лука висел вниз головой.

Это было неудобно. Крайне, до звона в ушах неудобно! Шёлковая паутина опутывала его тонкое тело, прижимая единственное крыло к спине и заламывая руку под неестественным углом. Он дёрнулся и тотчас пожалел об этом: ловчая сеть качнулась, заскрипела, натягиваясь где-то вверху, на толстой ветке старого клёна.

– Тш-ш-ш, – Прошептал он сам себе, замирая. – Не паниковать. Паника – враг рационального мышления.

Рациональное мышление, впрочем, отказывалось работать вверх ногами. Кровь приливала к голове, делая мысли тягучими и вязкими, как смола. Лука прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

Он всего лишь хотел сократить дорогу, пройдя по веткам, минуя топкое болото, которое в это время года становилось непроходимым. И вот результат – паутина.

– Идиот, – Выдохнул Лука, раскачиваясь в своей шёлковой клетке. – Просто идиот.

Паутина, впрочем, была старой и, судя по отсутствию паука, давно заброшенной. Только это и спасало Луку от мысли, что его сейчас съедят. Вместо этого ему предстояло висеть здесь, пока кто-нибудь не пройдёт мимо, или пока он сам не выберется, истерзав своё единственное крыло окончательно.

---

Туман стелился между корней, обнимая стволы и в этом молочном мареве каждый звук казался приглушённым, словно мир накрыли ватным одеялом.

Нортон, чья шляпка блестела от росы, сидел под кустом папоротника и с видом глубочайшей обиды перебирал споры, которые должны были разлететься ещё на рассвете.

– Опять этот ветер, – Буркнул он, когда очередная порция его драгоценного груза упала в траву. – Ну что за несправедливость.

Орфей, расположившийся на соседнем пеньке, даже не поднял головы. Он сидел, скрестив длинные ноги, и бесцельно водил пальцем по мшистой коре, наблюдая, как тонкая струйка влаги стекает по его запястью.

– Ты слишком много ворчишь, – Заметил он спокойно. – Мелли будет недовольна.

– Мелли всегда недовольна, – Нортон фыркнул и отвернулся, принимаясь собирать рассыпавшиеся споры обратно в шляпу. – Особенно когда её любимые грибы не справляются с работой.

Орфей поднялся, стряхивая с себя капли росы. Его шляпка, более тёмная, чем у Нортона, с мягкими, чуть волнистыми краями, блестела в косых лучах заката.

– Я пройдусь.

Нортон махнул рукой, не отрываясь от своего занятия. Орфей и не ждал большего. Он двинулся вглубь, туда, где старые ветви сплетались в непроглядную арку, а мхи на камнях казались мягче шёлка. Его шаги были бесшумны – он умел ступать так, что даже сухой валежник не трещал под ногами.

Он шёл без цели, скорее повинуясь тому смутному чутью, которое иногда заставляло его сворачивать с привычной тропы. Лес жил своей жизнью: где-то ухнула сова, прошелестели крылья нетопыря, в кустах завозился ёж. Орфей слушал этот гул, сливаясь с ним, и сам становился частью леса – тихой, неподвижной, ждущей.

А потом он услышал другое.

Звук был тихим, почти неслышным в лесном многоголосии. Стон и шорох – что-то билось, запутавшись, пытаясь вырваться.

Орфей остановился у края орешника и замер, прислушиваясь. Шорох повторился, и теперь к нему примешивалось частое, сбивчивое дыхание. Он двинулся на звук, раздвигая ветки с осторожностью хищника, идущего по следу.

Он увидел его не сразу. Паутина висела в просвете между двумя старыми клёнами – серебристая, с тусклым, давно не обновлённым блеском. И в ней, перекрученный, с неестественно вывернутой рукой и поджатым под спину крылом, бился кто-то маленький, светлый, отчаянно цепляющийся за жизнь.

Орфей замер, вглядываясь.

Цикада.

---

Лука дёрнулся, пытаясь развернуться к источнику звука, но паутина только сильнее скрутилась, и он снова замер, шумно выдохнув сквозь зубы. Кто-то приближался. Шаги были почти бесшумными, но Лука чувствовал их – вибрацией, воздухом, тем странным шестым чувством, которое остаётся у тех, кто уже бывал на границе жизни и смерти.

– Это было заметно, – Орфей стряхнул с рукава кусочек паутины и повернулся к нему. В свете заката его глаза отливали изумрудом, и в них не было ни жалости, ни брезгливости – только тихое, спокойное любопытство. – Давно? – Спросил он, не глядя на Луку. – Крыло.

Лука сжал зубы.

– Какая разница.

– Давно, – Сказал Нортон с края овражка, и в голосе его не было вопроса. Лишь утверждение. – Смотри, как срослось. Криво, да и рубец старый.

Лука промолчал. Не потому, что не хотел отвечать, а потому, что комок в горле мешал говорить. Он сжал крыло сильнее, чувствуя, как тонкая мембрана натягивается, и боль – резкая, знакомая – отрезвляет.

– Не лезь, – Сказал Орфей Нортону, и в голосе его вдруг прорезалась сталь, острая и холодная. – Не твоё дело.

– А чьё?

Нортон уставился на него с недоумением, потом перевёл взгляд на Луку, потом обратно. Хмыкнул, поднялся, отряхивая шляпку от земли. В его глазах мелькнуло что-то – то ли насмешка, то ли понимание, но он промолчал.

– Ладно, – Сказал он, наконец. – Ладно. Я в домик. Мелли сама разберётся.

И он ушёл, не оглядываясь, растворился в сумраке между деревьями так быстро, будто его и не было.

Орфей остался. Он всё так же стоял, скрестив руки на груди, и не смотрел на Луку. Тишина тянулась, густая, как та паутина, из которой цикаду только что вытащили.

– Меня Лука зовут, – Сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

– Орфей.

– Я уже понял.

– Тебе нужно место, где переждать, – Сказал Орфей, поворачиваясь к нему. – До утра. Ночью здесь опасно.

– Я не...

– Не спорь. – Орфей встал, поправил сползший с плеча плащ. – Пойдём. Мелли не кусается. Почти. Только может ужалить.

Он кивнул и двинулся в ту же сторону, куда ушёл Нортон, но медленнее чем раньше, словно давая Луке время собраться с силами. Лука пошёл следом, чувствуя, как больное крыло ноет в такт шагам, а на языке крутится несказанное «спасибо», которое он так и не выговорил.

Они шли молча. Лес вокруг жил своей жизнью, но теперь Лука слышал его иначе – сквозь шум собственного дыхания, сквозь стук сердца, которое всё никак не могло успокоиться. Он смотрел на спину своего спасителя – на длинный плащ, на чуть ссутуленные плечи, на светлую шляпку, мерцающую в сумерках, – и думал о том, что никогда ещё не встречал никого, кто смотрел бы на его крыло и называл его красивым.

– Орфей, – Окликнул он вдруг.

Тот обернулся.

– Спасибо, – Сказал Лука. – За то, что вытащил.

Орфей посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

– Не за что, – Ответил он и двинулся дальше, не оглядываясь.

Лука пошёл за ним, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, незнакомое – совсем не похожее на боль от сломанного крыла.

#orphluca #lucapheus #take #hc

Сцена после очередного «совместного просмотра».

Они не договаривались об этом сегодня. Они впринципе никогда не договаривались о подобном.

Фильм закончился. Рецензия не состоялась. Или состоялась, но совсем иным языком.

Квартира Луки была такой же, как её хозяин: аккуратная, чуть старомодная, с расставленными с почти педантичной любовью катушками плёнки на полках. Здесь пахло целлулоидом, нагретым металлом и кофе.

– Ты собираешься стоять в дверях всю ночь? – Голос Аудиториума звучал ровнее, чем он себя чувствовал. – У меня, знаешь ли, завтра сеанс. Некоторые из нас работают на благо культуры.

Он отступил вглубь квартиры, позволяя гостю войти, и сразу же отвернулся к столу, где стояли две чашки. Кофе. Ритуал. Им нужно было пройти через ритуал, сделать вид, что это обычный визит, а не то, ради чего оба молчали всю дорогу от кинотеатра.

– Культуры, – голос Фан визита прозвучал прямо за его спиной.

Лука вздрогнул, не удержав чашку. Кофе пролился на бумаги, коричневое пятно растеклось по заметкам, которые он делал вчера.

– Scheiße!

– Scheiße, – Повторил Фанат с лёгким, почти неуловимым интересом. Как будто пробовал слово на вкус. Он не сделал ни движения, чтобы помочь. Просто стоял, наблюдая, как блондин торопливо перекладывает промокшие листы.

– Ты мог бы не подкрадываться?– Лука выпрямился, обернулся и наткнулся на взгляд, который уже ждал его. Тот самый взгляд: аналитический, слегка прищуренный, изучающий его лицо, шею, то, как сбилось дыхание. Как будто Фанат читал рецензию, написанную чужим телом.

Лука сделал шаг вперёд. Это всегда был его ход – первый шаг. Фанат мог стоять вечность, заставляя Аудиториума самого перейти черту, и тот каждый раз ненавидел себя за то, что переходил.

Он схватил Фаната за воротник – жёстко, почти грубо – и притянул к себе. Поцелуй вышел неуклюжим из-за клюва, но с явным требованием. Лука чувствовал его язык у себя во рту, чувствовал, как тот скользит, дразнит, заставляет забыть, как дышать.

Рука Фаната легла ему на затылок, и мир перестал существовать за пределами этого касания. Пальцы спутались в волосах, натянули, заставили запрокинуть голову. Лука выдохнул в его рот – не то стон, не то смешок. Его всегда бесило, как быстро Фанат перехватывал инициативу. Как будто первый шаг Аудиториума был просто сигналом: «да, продолжай».

– Ты... – начал Лука, когда его оторвали от губ, чтобы спуститься ниже, к шее.

– Что? – Голос был таким же ровным, как и всегда, но клюв уже слегка ущипнул кожу, оставляя след, который завтра будет виден. Фанат делал это нарочно чтобы Лука утром смотрел в зеркало и помнил.

– Ты мог бы хоть раз... – Слова прервались вдохом, когда его толкнули к стене. Спина ударилась о прохладную поверхность, и Лука на секунду забыл, что хотел сказать.

– Мог бы что?

— Ach, halt doch die Klappe.

Фанат замер, поднял голову и в его глазах мелькнуло что-то опасное.

– Опять немецкий? – Он наклонился ближе, почти касаясь клювом уха Луки. – Ты думаешь, я не понимаю, что ты говоришь?

– Ты не понимаешь, – Выдохнул Аудиториум, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

– Я понимаю достаточно.

В спальню они перемещались медленно, прерывисто, останавливаясь у каждого дверного проёма, чтобы прижаться друг к другу, чтобы запутаться в пуговицах и пряжках, чтобы сбить дыхание, которое и так уже сбилось. Кровать встретила их холодными простынями. Лука зарылся лицом в подушку, позволяя рукам Фаната раздеть его, позволяя касаниям, которые были уже знакомы, но каждый раз – как в первый.

Фанат был крупнее, шире в плечах, и когда наклонялся, его тень накрывала Луку с головой.

– Ты уже дрожишь, – Голос прозвучал прямо над ухом, тихий, без интонации, но в нём скользило что-то, отдалённо напоминающее удовольствие. – А мы даже не начали.

– Ветер, – Выдохнул Лука, и даже для него самого это звучало жалко. – Сквозняк.

Фанат знал. Конечно, знал. Он крутил ручку медленно, методично, как настройку старого радиоприёмника, и Лука выгибался под ним, ловя ртом воздух, который никак не хотел входить в лёгкие. Слёзы наворачивались на глаза – от яркости, от перестимуляции, от того, что внутри всё кипело, не находя выхода.

– Слишком, – Прошептал Лука, и голос его сорвался. – Слишком...

– Нет, – Голос Фаната был спокоен, почти безразличен, но Лука чувствовал, как напряжены его пальцы, как часто он дышит. – Ты можешь больше.

Ручка повернулась ещё на шаг. Свет вспыхнул, заливая комнату белым, и Лука зажмурился, чувствуя, как слёзы текут по щекам, как всё тело сводит судорогой, как внутри разрывается что-то тугое, долго сжатое, и мир исчезает на несколько секунд – в звуке, в свете, в дрожи, которая не прекращается даже тогда, когда ручка наконец останавливается. Они оба наконец достигли оргазма.

Он лежал, чувствуя, как Фанат медленно выходит, как тяжело дышит, как накрывает его чем-то – одеялом, кажется, или пальто, неважно. Свет проектора погас, оставляя в комнате только слабый лунный отблеск из окна.

– Ты сегодня перекрутил диафрагму, – Голос Луки был хриплым, едва слышным, но в нём всё же прорезалась привычная нотка. – У меня до сих пор перед глазами плывёт.

– Ты не просил остановиться.

– Я не мог говорить!

Фанат издал тихий звук – что-то между смешком и выдохом. Лука не видел его лица, но знал: уголок рта приподнят, глаза чуть прищурены. Довольный.

Аудиториум коснулся пальцами чужого запястья. Легко. Почти невесомо. Фанат не отодвинулся, не сказал ничего, но его рука медленно перевернулась, раскрывая ладонь. Блондин положил свою ладонь в неё и закрыл глаза.

– Доброй ночи, Джеймс.

– Доброй ночи.

#orphluca #lucapheus #take #nsfw #hc

#orphluca #lucapheus #meme #art #others