#orphluca #lucapheus #luca #art #meme

#orphluca #lucapheus #art

#orphluca #lucapheus #edit #take

#orphluca #lucapheus #others #art

Солнце пробивалось сквозь кроны старых дубов рваными золотыми лоскутами, падая на влажную лесную подстилку. Воздух был тяжёлым от запаха прелой листвы, грибницы и цветущего кипрея – душный, летний, почти осязаемый.

Лука висел вниз головой.

Это было неудобно. Крайне, до звона в ушах неудобно! Шёлковая паутина опутывала его тонкое тело, прижимая единственное крыло к спине и заламывая руку под неестественным углом. Он дёрнулся и тотчас пожалел об этом: ловчая сеть качнулась, заскрипела, натягиваясь где-то вверху, на толстой ветке старого клёна.

– Тш-ш-ш, – Прошептал он сам себе, замирая. – Не паниковать. Паника – враг рационального мышления.

Рациональное мышление, впрочем, отказывалось работать вверх ногами. Кровь приливала к голове, делая мысли тягучими и вязкими, как смола. Лука прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

Он всего лишь хотел сократить дорогу, пройдя по веткам, минуя топкое болото, которое в это время года становилось непроходимым. И вот результат – паутина.

– Идиот, – Выдохнул Лука, раскачиваясь в своей шёлковой клетке. – Просто идиот.

Паутина, впрочем, была старой и, судя по отсутствию паука, давно заброшенной. Только это и спасало Луку от мысли, что его сейчас съедят. Вместо этого ему предстояло висеть здесь, пока кто-нибудь не пройдёт мимо, или пока он сам не выберется, истерзав своё единственное крыло окончательно.

---

Туман стелился между корней, обнимая стволы и в этом молочном мареве каждый звук казался приглушённым, словно мир накрыли ватным одеялом.

Нортон, чья шляпка блестела от росы, сидел под кустом папоротника и с видом глубочайшей обиды перебирал споры, которые должны были разлететься ещё на рассвете.

– Опять этот ветер, – Буркнул он, когда очередная порция его драгоценного груза упала в траву. – Ну что за несправедливость.

Орфей, расположившийся на соседнем пеньке, даже не поднял головы. Он сидел, скрестив длинные ноги, и бесцельно водил пальцем по мшистой коре, наблюдая, как тонкая струйка влаги стекает по его запястью.

– Ты слишком много ворчишь, – Заметил он спокойно. – Мелли будет недовольна.

– Мелли всегда недовольна, – Нортон фыркнул и отвернулся, принимаясь собирать рассыпавшиеся споры обратно в шляпу. – Особенно когда её любимые грибы не справляются с работой.

Орфей поднялся, стряхивая с себя капли росы. Его шляпка, более тёмная, чем у Нортона, с мягкими, чуть волнистыми краями, блестела в косых лучах заката.

– Я пройдусь.

Нортон махнул рукой, не отрываясь от своего занятия. Орфей и не ждал большего. Он двинулся вглубь, туда, где старые ветви сплетались в непроглядную арку, а мхи на камнях казались мягче шёлка. Его шаги были бесшумны – он умел ступать так, что даже сухой валежник не трещал под ногами.

Он шёл без цели, скорее повинуясь тому смутному чутью, которое иногда заставляло его сворачивать с привычной тропы. Лес жил своей жизнью: где-то ухнула сова, прошелестели крылья нетопыря, в кустах завозился ёж. Орфей слушал этот гул, сливаясь с ним, и сам становился частью леса – тихой, неподвижной, ждущей.

А потом он услышал другое.

Звук был тихим, почти неслышным в лесном многоголосии. Стон и шорох – что-то билось, запутавшись, пытаясь вырваться.

Орфей остановился у края орешника и замер, прислушиваясь. Шорох повторился, и теперь к нему примешивалось частое, сбивчивое дыхание. Он двинулся на звук, раздвигая ветки с осторожностью хищника, идущего по следу.

Он увидел его не сразу. Паутина висела в просвете между двумя старыми клёнами – серебристая, с тусклым, давно не обновлённым блеском. И в ней, перекрученный, с неестественно вывернутой рукой и поджатым под спину крылом, бился кто-то маленький, светлый, отчаянно цепляющийся за жизнь.

Орфей замер, вглядываясь.

Цикада.

---

Лука дёрнулся, пытаясь развернуться к источнику звука, но паутина только сильнее скрутилась, и он снова замер, шумно выдохнув сквозь зубы. Кто-то приближался. Шаги были почти бесшумными, но Лука чувствовал их – вибрацией, воздухом, тем странным шестым чувством, которое остаётся у тех, кто уже бывал на границе жизни и смерти.

– Это было заметно, – Орфей стряхнул с рукава кусочек паутины и повернулся к нему. В свете заката его глаза отливали изумрудом, и в них не было ни жалости, ни брезгливости – только тихое, спокойное любопытство. – Давно? – Спросил он, не глядя на Луку. – Крыло.

Лука сжал зубы.

– Какая разница.

– Давно, – Сказал Нортон с края овражка, и в голосе его не было вопроса. Лишь утверждение. – Смотри, как срослось. Криво, да и рубец старый.

Лука промолчал. Не потому, что не хотел отвечать, а потому, что комок в горле мешал говорить. Он сжал крыло сильнее, чувствуя, как тонкая мембрана натягивается, и боль – резкая, знакомая – отрезвляет.

– Не лезь, – Сказал Орфей Нортону, и в голосе его вдруг прорезалась сталь, острая и холодная. – Не твоё дело.

– А чьё?

Нортон уставился на него с недоумением, потом перевёл взгляд на Луку, потом обратно. Хмыкнул, поднялся, отряхивая шляпку от земли. В его глазах мелькнуло что-то – то ли насмешка, то ли понимание, но он промолчал.

– Ладно, – Сказал он, наконец. – Ладно. Я в домик. Мелли сама разберётся.

И он ушёл, не оглядываясь, растворился в сумраке между деревьями так быстро, будто его и не было.

Орфей остался. Он всё так же стоял, скрестив руки на груди, и не смотрел на Луку. Тишина тянулась, густая, как та паутина, из которой цикаду только что вытащили.

– Меня Лука зовут, – Сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

– Орфей.

– Я уже понял.

– Тебе нужно место, где переждать, – Сказал Орфей, поворачиваясь к нему. – До утра. Ночью здесь опасно.

– Я не...

– Не спорь. – Орфей встал, поправил сползший с плеча плащ. – Пойдём. Мелли не кусается. Почти. Только может ужалить.

Он кивнул и двинулся в ту же сторону, куда ушёл Нортон, но медленнее чем раньше, словно давая Луке время собраться с силами. Лука пошёл следом, чувствуя, как больное крыло ноет в такт шагам, а на языке крутится несказанное «спасибо», которое он так и не выговорил.

Они шли молча. Лес вокруг жил своей жизнью, но теперь Лука слышал его иначе – сквозь шум собственного дыхания, сквозь стук сердца, которое всё никак не могло успокоиться. Он смотрел на спину своего спасителя – на длинный плащ, на чуть ссутуленные плечи, на светлую шляпку, мерцающую в сумерках, – и думал о том, что никогда ещё не встречал никого, кто смотрел бы на его крыло и называл его красивым.

– Орфей, – Окликнул он вдруг.

Тот обернулся.

– Спасибо, – Сказал Лука. – За то, что вытащил.

Орфей посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

– Не за что, – Ответил он и двинулся дальше, не оглядываясь.

Лука пошёл за ним, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое, незнакомое – совсем не похожее на боль от сломанного крыла.

#orphluca #lucapheus #take #hc

Сцена после очередного «совместного просмотра».

Они не договаривались об этом сегодня. Они впринципе никогда не договаривались о подобном.

Фильм закончился. Рецензия не состоялась. Или состоялась, но совсем иным языком.

Квартира Луки была такой же, как её хозяин: аккуратная, чуть старомодная, с расставленными с почти педантичной любовью катушками плёнки на полках. Здесь пахло целлулоидом, нагретым металлом и кофе.

– Ты собираешься стоять в дверях всю ночь? – Голос Аудиториума звучал ровнее, чем он себя чувствовал. – У меня, знаешь ли, завтра сеанс. Некоторые из нас работают на благо культуры.

Он отступил вглубь квартиры, позволяя гостю войти, и сразу же отвернулся к столу, где стояли две чашки. Кофе. Ритуал. Им нужно было пройти через ритуал, сделать вид, что это обычный визит, а не то, ради чего оба молчали всю дорогу от кинотеатра.

– Культуры, – голос Фан визита прозвучал прямо за его спиной.

Лука вздрогнул, не удержав чашку. Кофе пролился на бумаги, коричневое пятно растеклось по заметкам, которые он делал вчера.

– Scheiße!

– Scheiße, – Повторил Фанат с лёгким, почти неуловимым интересом. Как будто пробовал слово на вкус. Он не сделал ни движения, чтобы помочь. Просто стоял, наблюдая, как блондин торопливо перекладывает промокшие листы.

– Ты мог бы не подкрадываться?– Лука выпрямился, обернулся и наткнулся на взгляд, который уже ждал его. Тот самый взгляд: аналитический, слегка прищуренный, изучающий его лицо, шею, то, как сбилось дыхание. Как будто Фанат читал рецензию, написанную чужим телом.

Лука сделал шаг вперёд. Это всегда был его ход – первый шаг. Фанат мог стоять вечность, заставляя Аудиториума самого перейти черту, и тот каждый раз ненавидел себя за то, что переходил.

Он схватил Фаната за воротник – жёстко, почти грубо – и притянул к себе. Поцелуй вышел неуклюжим из-за клюва, но с явным требованием. Лука чувствовал его язык у себя во рту, чувствовал, как тот скользит, дразнит, заставляет забыть, как дышать.

Рука Фаната легла ему на затылок, и мир перестал существовать за пределами этого касания. Пальцы спутались в волосах, натянули, заставили запрокинуть голову. Лука выдохнул в его рот – не то стон, не то смешок. Его всегда бесило, как быстро Фанат перехватывал инициативу. Как будто первый шаг Аудиториума был просто сигналом: «да, продолжай».

– Ты... – начал Лука, когда его оторвали от губ, чтобы спуститься ниже, к шее.

– Что? – Голос был таким же ровным, как и всегда, но клюв уже слегка ущипнул кожу, оставляя след, который завтра будет виден. Фанат делал это нарочно чтобы Лука утром смотрел в зеркало и помнил.

– Ты мог бы хоть раз... – Слова прервались вдохом, когда его толкнули к стене. Спина ударилась о прохладную поверхность, и Лука на секунду забыл, что хотел сказать.

– Мог бы что?

— Ach, halt doch die Klappe.

Фанат замер, поднял голову и в его глазах мелькнуло что-то опасное.

– Опять немецкий? – Он наклонился ближе, почти касаясь клювом уха Луки. – Ты думаешь, я не понимаю, что ты говоришь?

– Ты не понимаешь, – Выдохнул Аудиториум, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.

– Я понимаю достаточно.

В спальню они перемещались медленно, прерывисто, останавливаясь у каждого дверного проёма, чтобы прижаться друг к другу, чтобы запутаться в пуговицах и пряжках, чтобы сбить дыхание, которое и так уже сбилось. Кровать встретила их холодными простынями. Лука зарылся лицом в подушку, позволяя рукам Фаната раздеть его, позволяя касаниям, которые были уже знакомы, но каждый раз – как в первый.

Фанат был крупнее, шире в плечах, и когда наклонялся, его тень накрывала Луку с головой.

– Ты уже дрожишь, – Голос прозвучал прямо над ухом, тихий, без интонации, но в нём скользило что-то, отдалённо напоминающее удовольствие. – А мы даже не начали.

– Ветер, – Выдохнул Лука, и даже для него самого это звучало жалко. – Сквозняк.