Голова гудела, как после бессонной ночи, проведённой под ярким светом – будто он не спал вовсе. В висках пульсировало. Под пальцами – прохладная плитка, гладкая и влажная, отполированная до зеркального блеска, как будто он очнулся на мраморной сцене, выложенной для спектакля. Лука моргнул, ожидая увидеть белый потолок своей комнаты, но...

Вместо него – своды огромного зала, уходящие вверх в мрак, где терялись в звенящей глубине хрустальные люстры. От них струился мягкий, тёплый свет, отбрасывая на пол живые отсветы, будто зал дышал. На стенах – тяжёлые гобелены с движущимися узорами, фигуры на них шевелились, поворачивались, наблюдали. Воздух был сладким, как у сливок, и пах чем-то из детства – мёдом, свежим хлебом, травами и кострами. Но окон не было. Не было ни сквозняка, ни солнца. Свет просто… существовал. Независимо от правил.

Лука сел. Пальцы дрожали. Где он?

Он вскочил резко, едва не поскользнувшись, пошатываясь на ногах. Его дыхание стало частым, рваным. Это сон, это должно быть сном. Вокруг – как в старинной сказке. Потолки выше, чем он мог представить. В каждой мелочи чувствовалась вычурная роскошь: деревянная резьба, шелковые обивки, мозаики на полу. Всё выглядело не просто дорого – нереально. И живо. Слишком живо.

Он рванулся к звуку – где-то в углу щебетали птицы. Там должен быть выход. Окно, балкон, дверь, любая возможность выбраться.

Но добежал лишь до роз. Роз – огромных, алых, багровых, кремовых. Их бутоны медленно шевелились, как лёгкие. Они пели – низко, густо, будто пели на старом, забытом языке. Слова щекотали виски, шептали ему, звали, завораживали.

Лука отшатнулся, резко вдохнул.

– Это сон... это просто сон – пробормотал он, сжав кулаки. – Это просто... ерунда. Я проснусь. Скоро.

– О, ты проснулся! – раздался голос, и Лука вздрогнул всем телом.

Он обернулся. Никого. Но голос звучал рядом, как будто из воздуха. Звонкий, детский – девочка лет шести, может семи.

– Ты будешь моим новым няней! – объявила она весело.

Лука моргнул. И она появилась – просто стояла там, будто всегда была. Светловолосая малышка с заплетёнными в косички прядями, в пышном платье, как из картин. Глаза – карие и сверкающие. Щёки алые. Улыбка как нож.

– Простите, кем?... – он инстинктивно старался говорить мягко. Это ребёнок. Даже если это всё вымысел – он не будет срываться.

– Ня-ней! – она сказала строго, будто поправляя глупого взрослого. – Меня зовут Мемори, а это мой дворец. Орфей давно обещал найти кого-то весёлого! А ты на вид забавный!

Дворец. Нянька. Орфей. Голова закружилась.

Лука тяжело сглотнул. Что это за кошмар? Это не как в его снах. Всё чувствовалось слишком реально: запахи, текстуры, пульс под кожей. Даже страх был не во сне.

И тогда он увидел его.

Он появился без звука, словно из ниоткуда, как будто пространство само решило нарисовать его – на ступенях, у колонн. Мужчина в строгом чёрном фраке и кроваво-красной рубашке. Волосы малинового оттенка, гладкие, ухоженные. Кожа – холодная, фарфоровая, безупречная. Глаза – карие, глубокие, почти бездонные.

– Орфей, – сказал он. Его голос был низким, спокойным, обволакивающим, как тень. – Дворецкий при дворе леди Мемори. Добро пожаловать в Олетус.

– Вы наверное шутите, так ведь?... – Лука вгляделся в лицо. У этого мужчины не было выражения. Ни раздражения, ни доброжелательности. Ни одной эмоции. – Вы... Я... Я ухожу.

Он развернулся и рванул к двери. Потянул. Та открылась. Он шагнул – и оказался в другом зале. Дубовые стены, камин, высокие кресла, бархатные шторы. Картины на стенах наблюдали.

Он обернулся – и зала, где он был минуту назад, больше не существовало.

Дверь исчезла. На её месте – книжные полки, увитые цветами. Книги будто шептали что-то друг другу.

Лука отступил, медленно бледнея.

– Это… Это сон, – повторил он. – Или галлюцинация. Меня отравили, это наркотик, это... Я должен проснуться. Я сейчас...

Из мыслей вслух его вырвал чужой голос.