По краю вприсядку идущую в пляс.
Мисс, мисс, мисс Сладкая Смерть,
Её избежишь, но ты будешь хотеть,
На голове венец из костей,
Уберите от экранов детей!
 
 
Весенние дни
 
Придёт ко мне веселье,
Взойдут мои растенья,
Найдёт меня спасенье,
Придут мои Весенние Дни.
 
Когда сорвут печати,
Произнесут заклятья,
Когда начнут распятье,
Тогда умрут Весенние Дни.
 
Я жгу себя напрасно,
Я жну посевы страсти,
Я жму из зёрен масло,
Я жду свои Весенние Дни.
 
Песок в моих карманах,
Трава в моих стаканах,
В краях, водою пьяных,
Ищу свои Весенние Дни.
 
 
Станция Чу
 
Станция Чу,
Станция Ма,
Станция Сума.
Станция Тюрь,
Станция Ма,
Станция Колыма.
 
Готовьте билеты
В последний трамвай,
Готовьте билеты в рай!
Всё ближе и ближе
Конечный пункт,
Всё выше и ниже
Этот путь!
 
Станция Блюз,
Станция Боль,
Станция Алкоголь.
Станция Sex,
Станция Drugs,
Станция Rock’n’roll.
 
Готовьте билеты
В последний трамвай,
Готовьте билеты в рай!
Всё ближе и ближе
Конечный пункт,
Всё выше и ниже
Этот путь!
 
 
Лимерики
 
Растаману из города Кениг
Подарили немножечко денег,
Он недолго скучал,
Сразу всё проторчал —
Славный парень из города Кениг.
 
Лесбиянка со станции Тушино
Очень хилой была и тщедушной,
Но найдя мужика,
Располнела слегка,
Став как пончик, девчонка из Тушино
 
Гордый бас-гитарист с Маяковки
На гитаре играл очень ловко —
То смычком то крючком,
То пилой то иглой
Струны дёргал басист с Маяковки.
 
Очень нежная дева из Питера
Танцевала канкан офигительно —
Накурившись травы,
Ноги до головы
Задирала та дева из Питера.
 
Как-то вечером панк из Кузьминок
Потерял свой любимый ботинок,
И печалясь о нём,
Он кидался говном
В мирных граждан московских Кузьминок.
 
Сумасбродная дева в Нагатино
С саксофоном была невнимательна,
Выходя из метро,
Прихватила ведро,
Саксофон свой оставив в Нагатино.
 
Раз тусовщиков с Парка Культуры
Пробрало на стремак по укуру,
И под каждым кустом
Им мерещился стрём,
В том ужаснейшем Парке Культуры.
 
Ненавязчивый парень с Арбата
Волосатым был и бородатым,
Но завидев урлу,
Он косил под герлу,
Тот находчивый хиппи с Арбата.
 
Длинноногая дева Марина
Так наивна была и невинна,
Что, бывая под газом,
Всем давала по глазу,
Кто заигрывал с девой Мариной.
 
Раз индеец из племени Яки
Брал на Тишке доху из собаки,
И впридачу приватно
Получил он бесплатно
И мустангов для племени Яки.
 
Раз красотка по имени Света
Одному объясняла поэту,
Что теряет рассудок
На голодный желудок,
Не при чём тут таланты поэта.
 
Металлисту Фоме из Перово
Как-то было с похмелья херово,
Он просил — поиграй,
Вася, «Ласковый Май»,
Чтоб стошнило Фому из Перово!
 
Алкоголик с проспекта Вернадского
Бросил пить, чтоб по пьяни не драться,
Но напившись кефиру,
Он разнёс всю квартиру
И уехал с проспекта Вернадского.
 
 
Джа пустит трамвай из болота в рай
 
Реггей, реггей, растаманский джаз —
Мы любим Джа, а Джа любит нас —
Для чего нам что-то ещё —
У нас уже всё есть.
 
Джа купит нам ганджа, Джа впишет на флэт,
Поставит нам пиво, приготовит обед,
А мы будем петь реггей
Неважно там или здесь.
Джа пустит трамвай из болота в рай
 
Кайя знает дорогу до рая —
Держись вслед за ней, мой брат Исайя,-
Она утверждает,
Что эта задача простая.
 
Зачем суетиться в слезах и тоске? —
Мы — голые дети в горячем песке,
Лепим куличики из гашиша —
Дети Джа.
 
Джа пустит трамвай из болота в рай
 
Мы не умрём, пока мы будем петь,
А мы будем петь, пока не в кайф умереть —
Джа знает, куда нам идти,
Пойдем спросим его.
 
Растафара жив, рок-н-ролл уже нет —
Джа купит нам пиво, траву и обед,
Реггей, реггей, реггей
И больше ничего.
 
Джа пустит трамвай из болота в рай
 
 
Койот
 
А я не пью, и пить не буду я,
Я не курю, и я курить не буду,
Не зажигай мне в трубке сладкий яд
И горький яд не наливай в посуду!
 
Я не торчу, и совершенно не хочу,
И блуд разврата я не уважаю,
Я здесь ищу потерянного края
И, как бродячий пёс, слезоточу…
 
Я не дерусь, и вовсе не стремлюсь
К тем, кто желаньем крови раздираем,
По трещине меж адом и меж раем
Несу свою невидимую грусть.
 
И я не склонен брани площадной,
Не предаюсь я алчности пороку,
Хоть мир земной сражается жестоко
За право обладать тугой мошной.
 

Моя любовь — к тем, кто потерян вновь
Средь кабаков, борделей или тюрем,
Но никогда мы вместе не закурим
Ни дури, ни того, что мутит кровь!
 
Я только тот, кто одинок бредёт,
Кто так живёт, как будто вовсе умер,
Кто бросил всё, нулём оставшись в сумме,
И кто поёт и ноет как койот.
 
 
Температура любви
 
Тронь пальцем небо и вытри губы —
Вкус на губах тебе напомнит меня.
Медные книги, бумажные трубы,
Как тебе живется без вчерашнего дня?
Нет стены, нет постели, нет рядом тела,
Лучше бы видеть ню, чем вот эту фигню.
Я замерзла, хватит, мне надоело
От себя отрывать по одному дню!
 
У меня нет спины, мне некуда оглянуться,
Мы на одном обрыве, но в разных днях.
Надави на время, вдруг его стены гнутся?
Как тебе живется там, где не видно меня?
Время встало, календари зависли,
Ни вверх, ни вниз, между всех огней.
Я на дне, мой мальчик, пиши мне письма,
Я на дне, мой мальчик, я на вчерашнем дне.
 
В поезде мертвых звучит сплошная отрава,
Температура любви — абсолютный ноль.
Я не судья тем, кто здесь виноваты, кто правы,
Но как выгнать голодных духов с коротких волн?
Как можно быть далеко и настолько близко,
Чем за это платить и по какой цене?
Я на дне, мой мальчик, пиши мне письма,
Я на дне, мой мальчик, я на вчерашнем дне.
 
 
Бред или балет
 
Руслан, тебе звонил Аркадий,
Потом какой-то наркоман,
Потом неведомый Геннадий
Мне что-то гнал, хотя был пьян.
 
Потом туманная герлица
Xотела знать, не мог бы ты
Достать ей что-нибудь для шприца
И что-нибудь для простоты.
 
Потом твой доктор-психиатр
Спешил пригнать тебе колёс,
Чтоб не был ты как терминатор
И что-нибудь нам не разнёс.
 
Потом квартирная хозяйка
Xoтела денег по счетам
И знать, когда мы на Ямайку,
Или куда-нибудь к чертям.
 
Потом был негр из регги-клуба —
Звонил примерно каждый час,
На пятый раз бедняжка с Кубы
Завыл с тоски, как пёс на джаз.
 
Попеременке мама с папой
Узнать хотели про тебя,
Мол, не торчишь ли тихой сапой,
И не буянишь ли по пьяни,
И как я тут живу, скорбя.
 
Звонила радостная Умка,
А после горестный Димон,
Потом Антон оставил сумку,
А Миша бас забрал вдогон.
 
Сияло лето, как монета,
Звонили Сталкер, Боров, Кэт —
Ты всё ещё мотался где-то,
А я готовила обед.
 
На миг заглядывал Коврига,
В окно стучался Миша Йог —
Я в сумки складывала книги,
И ты мне в этом не помог.
 
Коробки, шмотки и посуду,
Кассеты, обувь, всякий хлам —
Мне было горестно и трудно
И рвался мир напополам.
 
Прошёл обед, прошёл и ужин,
И мир всё больше был не мил,
Мне становилось только хуже,
Ты всё равно не приходил.
 
Когда я наконец заснула,
Часы показывали три,
И комната была как дуло,
И пулей я была внутри.
 
И тут ты наконец явился —
Безумен, грязен, в стельку пьян,
Валился с ног и матерился,
И клялся мне в любви сквозь брань.
 
Руками, чёрными от грязи,
Хватал посуду со стола —
Ты где-то там по крыше лазил,
Ты дрался и решал «дела».
 
Тебе мерещились чужие,
У нас сидящие в углах —
Не знал ты, кто они такие,
И в жилах стыл тяжёлый страх.
 
Там лилипуты-кимирсены,
А там хайльгитлеры-враги
Тебе прикусывали вены
И трогали за сапоги.
 
За стенкой бедная соседка
Проснулась от такой беды —
Увы, такое здесь нередко,
Но чем поможешь молодым?
 
Ты то звонил по телефону,
То громко музыку врубал —
Под непрерывные догоны
Ты продолжал свой карнавал.
 
Ты ел, ты пил, курил, роняя
Огонь на скатерть и на пол,
Тебе я заварила чаю,
Ты бормотал про рок-н-ролл.
 
За бортом утро рассветало,
Ты наконец решил поспать —
Ты стал покорным и усталым,
Но не сумел найти кровать.
 
Тебя я отвела к постели,
Стянула куртку и штаны —
Держи невесту в чёрном теле
И не дождёшься до жены.
 
А завтра мы переезжаем,
А в восемь вечера мне петь —
Любимый, я уже не знаю,
Всё это бред или балет.