Дорисовала🫤🫤

🔤🔤🔤 🔤🔤🔤🔤❗

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
🔤🔤🔤🔤 🔤🔤🔤

Фамилия "Уолкер" была для матери крюком, на который она пыталась поймать ускользающую дочь. С самого начала мир делился на "правильную" девочку и ту, что выросла.
Правильную мать рисовала в мечтах - в платьицах, с книжкой, доверчивую. Выросла Уолкер - колючая, молчаливая, с взглядом как у отца. И мать цеплялась за каждую возможность вернуть то, чего не было. Попытки заплести ей косички, надеть розовую кофту, расспрашивать про мальчиков - все это было битвой за призрака той девочки, которую она хотела видеть. Отец научил дочь давать сдачи. Мать не умела отступать.

Развод мать восприняла не как потерю мужа, а как шанс. Шанс переписать дочь с чистого листа, выжечь отцовское влияние каленным железом материнской "заботы". Суд был ее победой. В машине такси, увозящей их от здания суда, она сжала руку дочери и сказала: "Теперь все будет по-другому. Я исправлю его ошибки". Девочка вырвала руку. Это был первый щелчок в войне на истощение.

Квартира стала полем битвы, где каждая мелочь повод для штурма. Мать цеплялась к стилю: "Надень что-нибудь женственное, ты же девочка!" К друзьям: "Он выглядит опасным, ты не должна с ним общаться". К оценкам: "Почему В по литературе? Ты что, не старалась?" Каждое утро начиналось с прицельного вопроса: "Что планируешь? С кем? Во сколько вернешься?" Возвращение - с допроса с пристрастием. Любое "отвянь" мать воспринимала как вызов и удваивала контроль. Отец звонил редко, и после каждого звонка материнская хватка становилась болезненней: "О чем вы говорили? Он что, критиковал меня? Он не имеет права!"

Первая по-настоящему жесткая драка случилась в пятнадцать. Мать, роясь в вещах дочери, нашла спрятанные футболки и фотографии отца в форме. "Этот кошмар продолжается!" - закричала она и попыталась разорвать один из снимков. Уолкер, не помня себя от ярости, бросилась на мать. Они рухнули на пол, сшибая мебель. Дочь, сильнее и злее, прижала мать к полу, вырывая из ее рук обрывки фотографии. "Тронешь его вещи снова - я тебя убью и не пожалею", - прошипела она, и в ее глазах горело нечто такое, от чего у матери перехватило дыхание. В тот же вечер девушка сидела собирала разорванную фотографию и склеивала скотчем. После этого мать не лезла в ее комнату, но цепляться стала изощреннее - слезами, "сердечными приступами" по вечерам, на которые Уолкер уже не реагировала, молча хлопая дверью перед носом матери.

К семнадцати они выработали ритуал ненависти. Мать цеплялась к ее будущему: "Ты не пойдешь в эту армию! Я не позволю! Я напишу, я везде позвоню!" Сама Уолкер в ответ приносила брошюры академии и разложила их по всему дому. Мать цеплялась к ее внешности, сравнивая с "нормальными" девочками. Уолкер сбрила виски и сделала тату на груди с левой стороны. Каждая попытка матери удержать, привязать, впиться когтями - отдаляла дочь на световые годы. Армия стала для нее не мечтой, а побегом из осажденной крепости. Ее детство закончилось в тот день, когда суд отдал ее матери. Все, что было после - долгая, грязная окопная война, где любовь была миной замедленного действия, а единственной тактикой выживания стало тотальное отторжение. Каждый документ о зачислении в морскую пехоту, после службы в армии, она заполняла с холодным торжеством - это был ее акт капитуляции, который она подписывала не для матери, а против нее.

#post

🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤
От @jakesully_dairy
〰️〰️〰️〰️

🤩Вы как картинка из пинтереста в моей галерее

🤩Вы как воспоминание из моего детства

🔤словия :

— подписка без дальнейшей отписки

— репост к себе

— скинуть ссылку/юз в анон
@sullyanon_bot

🔤🔤🔤🔤🔤 :
🤩/🤩🤩
брони не беру /допы не даю

🔤🔤🔤 🔤🔤🔤🔤❗❗

День 118. Последняя черта. База «Очаг».

Part 1

Данные вчерашней экспедиции лежат в терминале аккуратными, безжизненными графиками. Я должна писать отчет. Но пальцы нависают над клавишами, не находя слов, которые им позволят сказать. Те слова - ложь. Правда гудит в висках тем же горным звоном, тем же не своим, но таким настоящим ритмом.

За окном - суета подготовки. «Штурм». Капрал Уэйнфлит дает последние инструкции, его голос режет тишину, как циркулярная пила. Это не миссия. Это зачистка. Зачистка тайны, которую они не могут понять и потому боятся. Тайны, которая парила над ущельем и смотрела на нас без страха.

У меня есть два часа.

Решение пришло не как озарение, а как тихий, неумолимый прилив. Оно было здесь всегда, с тех пор как я впервые вышла под этот густой, звенящий воздух. С тех пор как поняла, что измерять жизнь можно не только сейсмодатчиками.

Процедура загрузки памяти в нейронный чип - холодная, клиническая. Я лежу в кресле, пока техник бормочет что-то о протоколах. Внутри - метель. Каждое мгновение: запах пластика «Квадроцикла», вибрация сиденья, биолюминесцентный свет грибов, икраньи тени в дыму гор, лицо Грейс, прислушивающееся к дереву… И звон. Этот вечный, горный звон. Я отдаю ему все. На хранение. На случай, если… На случай.

После - ищу его. Лайл. Он стоит у своего «Скорпиона», проверяет системы, лицо сосредоточенно и жестко, как всегда. Солдат на задании.

-Уолкер. Ты не там, где должна быть.

Его голос. Всегда отстраненный. Всегда как броня.

Я не отвечаю. Просто подхожу. Смотрю ему в глаза - туда, куда он редко позволяет смотреть. Вижу там не просто солдата. Вижу того, кто тоже слышит звон, но называет его «аномалией». Кто тоже боится, но сжимает страх в кулак.

-Что ты делаешь? - в его голосе тревога. Он все понимает. Чувствует.

Я целую его. Впервые. Не как коллега, не как вежливость. Как прощание. Как мост, брошенный через пропасть между нашими мирами - миром отчетов и миром горного звона. В его губах - вкус железа, пыли и чего-то бесконечно далекого. Он замирает на секунду, потом его руки сжимают мои плечи - не чтобы удержать, а чтобы запомнить. Это длится мгновение и вечность.

-Останься, - хрипло говорит он, лбом касаясь моего.

Я качаю головой. Улыбаюсь. Наверное, это похоже на гримасу.

-Кто-то же должен увидеть, что там, за стеклом. Не через датчики.

Я ухожу, не оглядываясь. Чувствую его взгляд на спине. Острый, как клинок, и беспомощный.

Полет на «Скорпионе» - это не полет. Это падение в сердце звона. Внизу проплывают гигантские папоротники, лиловые скалы. «Камни снов». Место, которое помнит. Мы летим его осквернять. А я летую его защитить. Абсурд.

Куоритч на плацдарме отдает приказы. Его лицо на экране комм-панели - воплощение холодной решимости. Камень без снов. Он видит в этом мире только угрозу, ресурс или помеху. Ничего больше.

Лайл - за штурвалом рядом. Он смотрит вперед, в клубящийся над горами дым. Его профиль резок. Он не смотрит на меня. Но его плечо касается моего плеча. Этот последний, крошечный контакт. Как якорь. Как напоминание.

Я вижу их обоих. Лайла - чьи губы еще хранят вкус моего отчаяния и надежды. И Куоритча - чьи глаза смотрят только на миссию.

А потом... хаос. Огонь, крики, рев двигателей и дикий, торжествующий клич На'ви. Наш «Скорпион» падает, не долетев до цели. Я выкатываюсь из горящих обломков на мягкий, пышный мох. В ушах звенит, в глазах темнота. Я откашливаюсь, пытаюсь встать.

И вижу ее.

Она возникает из завесы дыма, как видение. Стройная, яростная, невероятно прекрасная. Нейтири. Жена Джейка Салли. Ее золотые глаза горят холодным священным гневом. В ее руках - длинный лук, тетива уже натянута. Она не суетится. Каждое ее движение - это песня, это молитва, это смертный приговор.

Я замираю. Не от страха. От осознания. Вот она - истина этого мира. Не отчет, не аномалия. Жизнь, которая борется. Которая защищает свой дом. В ее взгляде нет ненависти лично ко мне. Есть абсолютная, неумолимая ясность. Я - захватчик. Я - угроза. И сейчас этот мир через нее удалит меня. Это справедливо. Это... правильно.

🔤🔤🔤🔤 2⃣

Наши с ней взгляды встречаются. Всего на долю секунды. Человек и На'ви. Солдат и воин. Та, кто хотела понять, и та, кто вынуждена уничтожать. В этом взгляде - вся трагедия и вся красота Пандоры.

Я не поднимаю руку. Не кричу. Я просто смотрю. И, кажется, почти улыбаюсь. Потому что, наконец, я вижу. Без стекла. Без датчиков. Я вижу лицо Эйвы.

Тетива звеняще щелкает.

Боль приходит не сразу. Сначала - лишь глухой удар в грудь, от которого перехватывает дыхание. Потом - тепло, растекающееся по комбинезону. Я падаю на спину, в мягкий, влажный мох. Над собой вижу кружащихся в дыму икраней, слышу их победные крики. Звон в ушах сливается с тем, вечным, горным звоном. Он больше не снаружи. Он теперь внутри. Он заполняет все.

Последними образами в моем сознании, стирающимися в белый шум, остаются:
Лайл. Его глаза в момент поцелуя. Испуг и нежность.
Куоритч. Холодная сталь его решимости.
И она. Нейтири. Ее лицо, освященное огнем битвы. Лицо самой жизни, суровой и совершенной.

Чип... должен был сохранить все. Надеюсь, он сбережет и это. Последнюю истину. Что иногда, чтобы услышать биение чужого мира, нужно остановить свое собственное.

#post

🤩🤩🤩🤩⭐⭐⭐⭐
💜 ньюшек (Норм ,Жница,Ронал,Уолкер,Лайл,
новый Джейк,Труди ,Варанг ,Варанг которая сейчас Тсутей) такие лапулькинсы 💚

Ребят, простите, но как-то обижает, что я стараюсь, а отдача всегда небольшая, я сейчас не пытаюсь надавить на жалость, просто немного задевает, что вам трудно написать пару слов в анон, от такого мотивация что-либо делать падает, я знаю, что я должна для себя делать, но и я хочу чтобы вам нравилось. У меня только из-за пустого анона появляется желание закрыть дневник и все. Пожалуйста пишите почаще в анон.🫣

🤩🔤🔤 🤩🔤🔤🔤🔤🔤

🔤🔤🔤🔤🔤

Путь сквозь карстовый туф оказался сущим адом. Каждый шаг вяз в пористой, сырой породе, ноги засасывало по щиколотку. Теплый, насыщенный сероводородом пар вырывался из черных провалов, застилая видимость.

Когда, наконец, мы выбрались из зоны туфа на относительно твердую каменную гряду, нас встретил не только более прохладный воздух, но и грохот. Глухой, непрерывный рев, от которого дрожал камень под ногами.

-Источник воды, - коротко бросил Куоритч, сверившись с картой. - Скорее всего, водопад. Возможен безопасный периметр. Проверяем.

Мы двинулись на звук, продираясь сквозь заросли гигантских папоротников и лиан, опутавших скалы даже на этой высоте. Влажность здесь была стопроцентной: вода висела в воздухе, оседала на броне, стекала по камням.

И вот, расдвинув очередную стенку кожистых листьев, мы увидели его.

Озеро. Оно лежало в естественной каменной чаше, выбитой за тысячелетия падающей водой. Вода была не голубой, а изумрудно-зеленой, мутной от взвеси и микроскопических водорослей. А над ним, с отвесной стены высотой в сотню метров, обрушивался водопад. Это была не легкая струя, а мощный, яростный поток, бивший в озеро с такой силой, что у его подножия кипела вечная, бурая пена, а в воздухе стояло облако холодной водяной пыли. Грохот был оглушительным, заполняющим все сознание.

Лайл замер, уставившись на воду, на его лице было настоящее, неприкрытое отчаяние.

-Он... он холодный? Просто... посмотреть.

Прагер, стоявший рядом, фыркнул, но в его глазах читалась та же жажда.

-После этой душегубки даже ледяная баня покажется раем. Только смотри, не уплыви. Судя по цвету, там живут такие твари, которым наши разрядники - как щекотка.

Куоритч оценивающе осмотрел берег: относительно плоская каменная плита, уходящая в воду, хороший обзор.

-Десять минут. Группами. Двое на страховке, двое у воды. Чжан, просканируй водоем на крупные биосигналы.
Джа уже суетился, направляя датчики на воду.
-Состав приближен к дистиллированному с минеральными примесями... Кислотность нейтральная... Пригодна для контакта с броней... Интересно, какая экосистема...

Я не стала ждать своей очереди. Сделав несколько шагов по скользкой плите к самому краю, туда, где брызги долетали мельчайшей, ледяной пылью, я опустилась на корточки. Сняла перчатку.

Воздух обжег кожу не жаром, а холодной влагой. Я медленно опустила руку в воду озера.

Шок. Ледяной, пронизывающий, до костей. Совершенно неожиданный в этой душной жаре. Вода была не просто прохладной - она была горной, рожденной на еще больших высотах, где царил холод. Она смывала с кожи липкую пленку пота, грязи и тропической пыльцы. Чувство было настолько физически ярким, таким очищающим, что я на секунду зажмурилась. В эти секунды я не была реком, застрявшим в чужом теле. Я была просто существом, чувствующим контраст жара и холода, грязи и чистоты.

Открыв глаза, я увидела свое отражение в темно-зеленой воде. Искаженное рябью, синее, с золотистыми глазами, чуждое. Но в этих глазах, в момент, когда с пальцев стекали капли чистейшей воды, было что-то, кроме животной усталости. Было облегчение.

Рядом плеснулась вода. Это был Манск. Он не стал снимать броню, лишь окунул в озеро руки и голову, с силой растирая лицо, смывая с него грязь и пот. Он не издал ни звука, но по тому, как расправились его плечи, было видно - это действовало лучше любого стимулятора.

Чжан, стоя на страховке, смотрел на нас. Не как врач. Как человек, видящий простую, базовую потребность и её удовлетворение. Он кивнул мне, когда я встретила его взгляд. В этом кивке было понимание.

Лайл и Прагер уже вовсю хозяйничали у воды, осторожно зачерпывая её и протирая шеи и руки, ругаясь и смеясь одновременно - первый за все время походный смех, грубый и короткий, но настоящий.

Даже Жница подошла к воде. Она не стала прикасаться к ней. Она просто села на камень лицом к водопаду, закрыла глаза и позволила ледяной пыли оседать на её кожу и одежду, медленно впитывая влагу и прохладу.