𝓇epost if . . .

#тейк . @risschmbot ⋆˚࿔

Лучше поздно, чем никогда!

Когда он просидел всю ночь у ее постели, когда она болела гриппом, и пел ей дурацкие песенки, чтобы сбить температуру. Когда он просто был — ее Сэмми.

— О чем ты думаешь, Куколка? — спросил он, поддевая ее плечом.

— Думаю, что моя семья — идиоты, — ответила она тихо. — Думаю, что я правильно сделала, что ушла. Думаю, что...

Она замолчала.

— Что?

— Думаю, что если бы я осталась в Париже, я бы никогда тебя не встретила. А это было бы... это было бы преступлением.

Сэмми поперхнулся пивом.
— Ты серьезно? Я, конечно, знаю, что я неотразим, но чтобы вот так...

— Заткнись, Лоуренс, — беззлобно сказала она. — Дай человеку сказать что-то важное, не разрушая это своими дурацкими шутками.

Он послушно замолчал. Посерьезнел. Посмотрел на нее — и в его взгляде вдруг не осталось ни грамма обычной дурашливости.

— Говори, — тихо сказал он. — Я слушаю.

Она отвернулась, посмотрела на огни города. Где-то там, внизу, шумела ночная жизнь — крики, музыка, гудки автомобилей. Но здесь, на крыше, было тихо. Только ветер и они.

— Ты знаешь, я никогда никого не любила, — начала она медленно. — В Париже были мальчики, конечно. Но это было... не то. Пустое. А с тобой... я не знаю, как объяснить. Ты — как этот город. Шумный, безумный, иногда невыносимый. Но без тебя — тишина. А тишины я боюсь больше всего.

Сэмми молчал. Он смотрел на нее, и сердце его колотилось где-то в горле.

— Грэй... — начал он.

— Дай закончить, — перебила она, все еще глядя на огни. — Я хочу, чтобы ты знал. Ты — первое, что случилось со мной по-настоящему. Не сцена, не музыка, не этот город. Ты. С тобой я чувствую, что живу. По-настоящему. Понимаешь?

Она повернулась к нему. В лунном свете ее глаза блестели — то ли от слез, то ли просто отражение звезд.

— Понимаю, — ответил он хрипло. — Потому что ты для меня — то же самое.

И тогда она поцеловала его.

Это был не первый их поцелуй вообще — они целовались и раньше, украдкой, в подворотнях, в темных углах театральных коридоров. Но этот был другим. Медленным. Осторожным. Таким, будто они оба боялись спугнуть этот момент, эту крышу, этот город, эту жизнь.

Ее губы пахли пивом и мятой. Его — табаком и чем-то неуловимо родным. Она запустила пальцы в его вечно лохматые волосы, он обнял ее за талию, притягивая ближе, и на мгновение мир перестал существовать.

Где-то вдалеке прогудел пароход. Внизу залаяла собака. А они все целовались — двое детей, у которых не было ничего, кроме друг друга, и которые только что поняли, что это "ничего" на самом деле — всё.

— Лоуренс, — выдохнула она, оторвавшись на секунду, — ты знаешь, что ты невозможен?

— Знаю, Куколка, — ответил он, касаясь губами ее виска. — И знаешь что?

— Что?

— Я не собираюсь меняться.

Она рассмеялась — тем самым смехом, от которого у него внутри все переворачивалось.

— И не надо, — прошептала она, снова прижимаясь к его губам. — Ты perfect такой, какой есть. Mon imbécile parfait.

— Опять ругаешься по-французски? — усмехнулся он в поцелуй.

— Обзываюсь, — ответила она. — Любовно.

Они сидели на крыше до рассвета. Говорили о всякой ерунде — о музыке, о театре, о том, как было бы здорово однажды поехать в Париж вместе. Сэмми обещал показать ей Сан-Франциско, хотя сам не был там пять лет. Грэй обещала научить его правильно произносить ее имя, чтобы "Грэй" звучало не как "грэй", а как "Грэ". Он специально коверкал, она смеялась и била его по плечу.

Когда первые лучи солнца тронули верхушки небоскребов, Сэмми вдруг стал серьезным.

— Грэй, — сказал он, глядя ей в глаза. — Я не знаю, что будет завтра. Может, я никогда не стану великим композитором. Может, мы всю жизнь будем пить дешевое пиво на крышах. Но я хочу, чтобы ты знала: пока ты со мной, мне плевать. Ты — мое все. Поняла?

Она смотрела на него долго-долго. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую он любил больше всего на свете.

— Поняла, Лоуренс. И ты — мое.

Он поцеловал ее снова — и это было обещанием. Обещанием на всю жизнь, хотя ни один из них не знал, что ждет впереди. Но это было неважно.

Важно было только то, что они есть друг у друга. А остальное — приложится.

Солнце вставало над Нью-Йорком, окрашивая город в золото и розовый. Двое молодых людей сидели на краю крыши, обнявшись, и смотрели на этот новый день. День, который принадлежал только им.