Вечернее солнце заливало аудиторию мягким золотом, играя бликами на деревянных партах и книгах. Сквозь окно тянулся свежий воздух, пахнущий нагретыми листьями и чуть влажным асфальтом после недавнего дождя. В этом теплом полусвете сидели двое — такие похожие внешне, но настолько разные по сути.

Джон склонился над тетрадью, его почерк был чётким, строгим, каждая цифра словно поставлена на вес золота. Губы чуть поджаты, взгляд сосредоточен — он снова пытался докопаться до сути, найти решение, которое ускользало. Кончики пальцев на секунду замерли у виска, будто он физически пытался удержать мысль.

Рядом Ло, лениво откинувшись, ковырялся в клочках бумаги, выводя фигурки и бессмысленные каракули. Его пальцы двигались легко, будто играючи. Но стоило задержаться вниманию на лице Джона — и весь мир вокруг будто отступил. Он видел, как тёплый свет солнца ложился на его волосы, заставляя их отливать бронзой. Как соскользнула на лоб непослушная прядь. Как прищурились глаза, полные сосредоточенности.

Ло не выдержал. Протянул руку и аккуратно, почти невесомо, убрал прядь за ухо. Его пальцы скользнули по коже возле виска. В этот момент он улыбнулся своей фирменной улыбкой — лёгкой, с оттенком задора, но в глубине её теплилось что-то большее, чем простая шутка.

— В этом свете твои глаза ярче любой формулы, — тихо сказал он, как будто боялся разрушить тишину.

Джон поднял взгляд. Его сердце предательски дрогнуло. Он хотел нахмуриться, хотел сделать вид, что раздражён — но не смог. Внутри всё перемешалось: лёгкий жар, тепло и какая-то странная, волнующая слабость. Щёки вспыхнули, и рука, что только что подпирала голову, замерла в воздухе.

— Лололошка, дай сконцентрироваться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в словах уже слышалась та же самая нежность, что прозвучала в голосе Ло.

— Ну Джонни-и… — протянул Ло с притворной обидой, но в глазах у него сверкнула искра. — Ты вечно только учишься. Удели время мне.

Джон тихо усмехнулся, даже позволил себе короткий смешок.

— Обязательно уделю. Только дай мне дорешать.

Ло нахмурился и демонстративно уставился в окно. Его пальцы всё же не перестали рисовать линии на бумаге, но в каждом движении чувствовалось нетерпение.

И вдруг Джон резко выпрямился. Мысль осветила сознание, как молния. Его рука ожила, заскользила по бумаге, выводя формулы, знаки, дроби. Плечо слегка дрожало от напряжения, но в глазах появилось то самое выражение — жадное, горящее.

— Эврика, — пробормотал он почти сам себе и с удовлетворением отложил ручку. — Всё. Готово.

Он повернулся к Ло. И в ту же секунду словно прорвал невидимую грань. Протянул руку, обнял его и прижался губами к щеке. Быстро, но с такой теплотой, что у Ло перехватило дыхание.

— Теперь моя очередь, — сказал Джон с привычной для него уверенностью.

Ло широко улыбнулся. На мгновение даже забыл про свои насмешки и привычное озорство. Просто позволил себе расслабиться в этих объятиях.

— Тогда весь вечер ты мой, — прошептал он, касаясь виском его плеча.

— И только твой, — ответил Джон, и в этот раз в его голосе не было ни доли сомнения.

Собрав тетради, он одним движением закинул их в сумку и поднялся.

Вечер звенел лёгкостью: прогулка по улицам, запах свежеобжаренного кофе, смех, то и дело вспыхивавший между ними. И каждый их взгляд был словно обещание — простое и настоящее.

Все воспоминания обратятся в прах и будут развеяны меж звёзд.
Все имена падут в молчание и канут в вечное небытие.
И каждый миг, будь он радостью или мукой, исчезнет в бездонной тьме.

Но ты останешься — клеймом тьмы, проклятым следом на истерзанном, богом забытом мире.

Лето выдалось на радость спокойным.

Я всё время читал разные книги, названия которых мгновенно забывал, потому что делал это под вино.

В общем, возвращаюсь в строй!