Адреналин ударил в голову, когда его отбросили к стойке. Воздух с силой вырвался из лёгких, но боль в животе была ничто по сравнению с жгущим унижением. Глаза Британии, ещё секунду назад полые от ярости, сузились до щелочек. В них вспыхнул новый огонь.

Он медленно выпрямился, игнорируя протест мышц. Его дыхание выровнялось, став тихим и собранным. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Зеркало? — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, будто лезвие, проведённое по шёлку. — О, нет. Оно выполнило свою работу безупречно. Оно показало то, что всегда было там.

Он сделал шаг вперёд, его осанка вновь обрела ту змеиную грацию, что была ему свойственна в иные времена.

— Но ты… — он мягко, почти невесомо, отстранил руку Казахстана от своего подбородка. — Ты всего лишь тень, бродящая среди осколков. Ты видишь царапины на поверхности и думаешь, что понял металл.

Слова так и повисли в воздухе, не достигнув цели. Вместо ответа его схватили за плечо и с силой рванули на себя. Британия развернулся, блокируя залом руки резким движением, и внезапная близость стала удушающей.

Боль, которую он так тщательно скрывал, прорвалась наружу — вместе с чем-то тёмным и давно забытым. Это уже был не спор, не обмен колкостями. Это было нечто примитивное, рождённое в тумане вековых обид и личных ран.

Удар пришёл снизу, скользнув по рёбрам. Британия крякнул, но не отступил, вцепившись в Казахстана в попытке повалить его. Они рухнули на пол, с грохотом опрокинув низкий столик. Лёд и осколки стекла впились в ладони.

Где-то кричали, звали охрану, но звуки доносились будто сквозь воду. В ушах звенело, в висках стучало. Британия, оказавшись сверху, на мгновение застыл, глядя в лицо противника — и увидел там не холодную ярость, а то же самое животное отражение, что пылало в нём самом.

И это осознание стало последней спичкой, брошенной в порох.

Он оказался сверху, прижимая коленом руку противника. И тогда он увидел это — лицо. Не маску дипломата или холодного наблюдателя. Искажённое усилием, с тонкой струйкой крови у виска. Настоящее.

И что-то в нём щёлкнуло.

Его кулак обрушился вниз. Не в ярости. С почти хирургической точностью. Хрящ носа под костяшками пальцев издал приглушённый хруст. Второй удар — в скулу. Третий…

Он не видел ничего, кроме этого лица. Каждое падение, каждое унижение, каждый взгляд, полный скрытого превосходства — всё это вливалось в его руку, в каждый удар. Это был акт искупления. Попытка выбить из этого лица причину ненависти Виконта. Выбить силой. Болью. Кровью.

Кровь брызнула ему на рукав, тёплая и липкая. Он не останавливался. Его сознание отделилось от тела, наблюдая со стороны, как это тело, это воплощение империи, методично, с почти ритуальной жестокостью, перемалывает черты другого в кровавую кашу.

И в этом было что-то первобытное, ужасающее и… освобождающее.