Довольно забавно, как время ускользает.

Вы, мои друзья, наверняка обиделись. …и, может быть, даже почувствовали себя оставленными. Я так долго не писал, что почти могло показаться, будто я вас бросил.
Но не волнуйтесь — я не из тех, кто бросает.
Я просто выше мелочной привычки фиксировать каждую деталь.
И потом, в отличие от многих, я умею позволить себе роскошь тишины.

Почему так долго молчал?
У меня был отпуск. Да-да, даже я могу позволить себе отдых.
Не думайте, что это банальное безделье — скорее стратегическое перемещение себя из точки А в точку Б, где шум других меньше раздражает.

Видите ли, я не тот, кто «отдыхает» так, как это делают остальные.
Для большинства это значит потерю времени, для меня – сбор мыслей. Смена фона.
Иногда нужно просто выключить шум цивилизации, чтобы вновь почувствовать её ценность и собственную свободу.

И, знаете, мне даже понравилось.
В отпуске я в очередной раз убедился, что я всё ещё могу позволить себе роскошь наблюдать за миром со стороны, а не только управлять им.
И что я по-прежнему слишком хорош, чтобы растворяться в серости, которая зовётся «обыденность».

˚ ⤑ ❔ : Вы уважаете кого-то?

Милостивый государь/сударыня,
Ваше любопытство мне известно. Позвольте мне быть откровенным, ибо тратить время на лесть — это болезнь, которую я предпочитаю оставить другим.

Уважаю ли я кого-то? Без сомнения.
Мои бывшие колонии.

Колония — это не «друг» и не «ученик». Это актив. Инвестиция. В лучшем случае — это эксперимент.

Индия была алмазом в моей короне. Величайшим источником богатства и сложнейшей стратегической головоломкой. Управлять ею это все равно что вести тысячелетнюю шахматную партию. Я уважаю сложность этой задачи, как уважают опасного, но прекрасного зверя.

Африка была полем для самой грандиозной моей авантюры. Чертить по её карте прямые линии, невзирая на племена и древние царства... это был чистейший акт творения, смешанный с цинизмом. Я уважаю масштаб этого предприятия, но не его последствия — ибо итоги расплаты редко входят в первоначальные расчёты.

Бывшие колонии, что выросли в доминионы — Канада, Австралия. Я смотрю на них с холодной отцовской гордостью успешного ментора. Они переняли мои методы, мой язык, мои институты. Они — моё наследие, и в этом есть доля уважения. Но уважения к собственному проекту, а не к самостоятельной величине.

Уважать их? Я создал их современную реальность. Вы не можете уважать глину, вам важен сосуд, который вы из неё слепили. Моё уважение — к самому факту Империи, к той титанической силе воли и расчёта, что позволила на столетие подчинить себе мир. Всё остальное — лишь памятники.

США. Хм. Мой сбежавший буйный проект. Мой главный стратегический актив и величайшая головная боль. Смотреть на них — всё равно что смотреть в кривое зеркало. Они переняли всё моё худшее: жажду, расчёт, умение вести бизнес на крови. Но отбросили всё лучшее: сдержанность, намёк, благородную маску приличий. Они — это я, но без парика и с кольтом на поясе.

Я их НЕ УВАЖАЮ.
Я ценю. Как ценят динамит. Грубый, опасный, но невероятно эффективный инструмент.
Они мой самый гениальный провал и моя самая унизительная победа. Я потерял их как колонию, но приобрёл как империю-сателлит. Их глобальная гегемония - это лишь грубая калька с моей имперской модели.
Так что не путайте уважение с признанием. Я признаю их мощь. Я восхищаюсь их дикой, безудержной эффективностью. Но уважать можно равного.

Франция.
О, этот вечный, невыносимый, незаменимый сосед. Мы как два старых дуэлянта, которые за тысячу лет изучили каждое движение друг друга до тошноты. Они — единственная нация, которую я могу ненавидеть со всей страстью и при этом безоговорочно признавать её величие.
Они доводят меня до бешенства. Их спесь, их бесконечные философские умствования, это невыносимое парижское высокомерие!.. Но, чёрт побери, именно их упрямство заставляло меня шаг за шагом становиться лучше. Остров без этого вечного континентального вызова стал бы болотом. Их гений — такой же беспокойный, как и мой, только более эмоциональный и бестолковый — является идеальным точильным камнем для моего собственного ума.
Так что да. Франция. Надоедливая, высокомерная, блестящая Франция. Единственная страна, которую я могу назвать своей ровней, даже если от этой мысли меня коробит.

Виски обжигает горло, но странным образом не согревает изнутри.
Стою тут, прислонившись к стойке, с этим бокалом — единственным оправданием моего присутствия здесь.
Как экспонат в музее.
«Смотрите, Британия приехал».

Наверное, думают, что я слишком важничаю.
На самом деле…

Просто не знаю, с чего начать.
Подойти к группе — значит нарушить их комфорт.
Ждать, чтобы подошли ко мне — бессмысленно.
Все уже заняты.

Я поймал себя на том, что ищу в толпе хоть один знакомый силуэт.
Чей-то взгляд, который бы понял, что я чувствую в этот момент.
Но встречаю лишь скользящие мимо глаза.

Кто-то толкает меня локтем, извиняется.
Киваю, отодвигаюсь.
Надо бы найти укромный уголок.
У стены, может быть.
Или у колонны.
Там хотя бы сзади подходить не будут.

Вокруг — море людей.
Знакомых лиц.
Коллег.
Да чёрт возьми, мы столетиями работаем бок о бок.
Но почему-то сейчас каждый их смех, каждая оживлённая беседа отдаляет меня ещё сильнее.

Я будто за стеклом.
Вижу их, слышу обрывки фраз, но между нами — незримая стена.

Странно.
В кармане лежит телефон, полный контактов.
Дипломатические каналы, экстренные линии.
А позвонить некому.
Вернее, нет повода.
Да и какой может быть повод?
«Здравствуйте, мне просто скучно»?
Смехотворно.

Сделал ещё глоток.
Нет, одиночество — не то слово.
Скорее… отчуждение.
Да.

Я сам себя отгородил, и теперь не могу и не хочу ломать эту стену.
Но чертовски неприятно осознавать, что по ту сторону всё равно никто не заметит твоего отсутствия.

Всячески пытаюсь отводить глаза от других, делая вид, что изучаю этикетку на бутылке.
Интересно, они тоже чувствуют эту невидимую грань?
Или это только моя особенность — стоять в центре комнаты
и
быть
незримым?

Только я собрался с мыслями, как из полумрака бесшумно возникла Япония.
Вот уж не ожидал.
Всегда казалась такой… сдержанной.
Предпочитает чайные церемонии, а не крепкий алкоголь.
Интересно, что сподвигло?

«Что тут есть… покрепче?»

— Если не считать моего виски, которым я не делюсь,
то всё, что они называют «крепким» здесь,
годится разве что для дезинфекции ран.

Но, возможно, вам повезёт больше.
Бармен только что предложил мне односолодовый ямайский ром. Вы не представляете, как я обрадовался, когда он закончил свой спич.

Всё произошло за мгновение. Я как раз решил пройти ближе к бассейну — просто посмотреть, не более. Толчея у бассейна, чья-то неловкая шутка, резкий толчок в спину — и мир перевернулся.

Холод. Пронизывающий, шокирующий. Вода обрушилась на меня, на мой идеально отутюженный костюм, на волосы, уложенные с безупречной точностью.

Мгновение полной тишины под водой. Затем — всплеск, крики, смешки, которые тут же пытаются заглушить. На секунду закрыл глаза, желая, чтобы это был сон. Но нет. Пришлось вынырнуть.

Я поднимаюсь на поверхность, откидывая с лица мокрые пряди. Вода стекает с меня ручьями. Костюм, стоивший целое состояние, теперь тяжёлый, бесформенный, прилип к телу. Чувствую себя… нелепо. Унизительно нелепо.

На меня смотрят десятки глаз. Шёпот. Сдавленный смех. Кто-то протягивает руку, чтобы помочь выбраться. Я отмахиваюсь. Вид, без сомнения, жалкий. На меня смотрели десятки глаз. Смеющиеся, сочувствующие, любопытные.

Глубоко вздыхаю. Что ж. Протокол молчит о подобных ситуациях. Придётся импровизировать.

«Ничего страшного, — сказал я, и голос прозвучал на удивление спокойно. — Жарко было».

Выбираюсь. Вода ручьями стекает с меня, образуя лужу на мраморе. Прохожу мимо, с мокрыми носками, в промокших оксфордах, которые противно хлюпают. Я не смотрел ни на кого. Просто прошёл сквозь этот строй смущённых и весёлых взглядов. Прямо в уборную, оставляя за собой мокрый след.

Двери закрылись. Тишина. Только звук капель с моего пальто на пол. Я подошёл к зеркалу.

И… рассмеялся. Тихим, горьким, но искренним смехом. Наконец-то что-то настоящее.

❞ ╱&. In the 𝐝𝐚𝐫𝐤 𝐜𝐢𝐭𝐲 𝙡𝙞𝙜𝙝𝙩𝙨
I can't 𝙛𝙞𝙣𝙙 anyone’s
𝐀𝐧𝐲𝐨𝐧𝐞 𝐚𝐧𝐲𝐨𝐧𝐞

Ненависть.

Она пришла раньше стыда. Ещё когда я стоял по колено в ледяной воде, откидывая с лица мокрые волосы. Первым чувством была не неловкость. Это была яростная, слепая, животная ненависть.

Я ненавидел воду. Я ненавидел этот дурацкий бассейн. Я ненавидел того неведомого идиота, который толкнул меня в спину. Но больше всего — я ненавидел их. Всех. Каждый сдержанный смешок, каждый притворно-сочувствующий взгляд был для меня спичкой, брошенной в бензин. Их лица, размытые над кромкой воды, казались масками глумливых демонов. Я видел в их глазах не просто веселье — я видел торжество. Торжество над моим падением. В прямом и переносном смысле.

Вот он, старина Британия, наконец-то оказался в одной луже со всеми. Давайте посмеёмся.

Я подошёл к зеркалу. И меня чуть не вырвало.
[продолжение . . .]

Из отражения на меня смотрело нечто жалкое и омерзительное. Мои волосы, всегда уложенные с безупречной чопорностью, теперь были грязной мочалкой, липкой прядью падающей на лоб. Вся эта тщательно выстроенная маска — смыта. Буквально. Осталось бледное, перекошенное раздражением лицо. И глаза. Боже, эти глаза. В них плавала какая-то детская, унизительная растерянность, которую я ненавидел больше всего на свете.

Я сгреб пальцы в мокрые пряди, с силой откинул их назад. Бесполезно. Они снова упали. Как и всё в моей жизни в последнее время — бессмысленно и с позором.

Мой костюм. Этот идеально сидящий, дорогущий костюм. Теперь он был просто мокрой тряпкой, воняющей хлоркой и позором. Он висел на мне, подчёркивая каждую кость, каждую неудачную линию, делая меня не стройным, а тощим. Жалким.

Боже, какой же я идиот.

Мне хотелось разбить это зеркало. Стереть это жалкое отражение.

Я сжал кулаки. Пощёчина. Мне хотелось дать себе пощёчину, чтобы стереть с этого лица всё — и стыд, и растерянность, и эту детскую, унизительную обиду. Но я лишь с силой провёл рукой по лицу, сдирая влагу. Она вернулась мгновенно. Как и это разъедающее чувство, от которого не спрячешься. Оно было повсюду — в каждом мокром пятне на одежде, в каждом противном хлюпающем звуке, в этом дурацком, предательском отражении.

⚠️ CW TW: в этой сцене описывается кровь и травма рук. Если вы чувствительны к сценам насилия или телесной боли, можете пропустить этот отрывок — он не критичен для понимания основного сюжета, но раскрывает внутренние переживания персонажа. Приятного чтения. ;)

Тишина в уборной была густой, липкой, как застывшая кровь. Она впивалась в барабанные перепонки, и в этой давящей тишине я слышал всё: приглушённый гул бала, сдавленные смешки, и тот самый, единственный толчок в спину, что обрушил мой мир в ледяную воду. И сквозь этот шум — мерзкое, размеренное цоканье. Капля. С моих волос. Капля. На кафель. Каждый удар как молоточек, вбивающий гвоздь позора мне прямо в темя.

Я медленно поднял голову и встретился с ним. С тем, кто смотрел на меня из зеркала. Это был не я. Это была пародия, сотканная из мокрого тлена и бессильной ярости. Волосы, всегда уложенные с безупречной выверенностью вековой традиции, теперь висели грязными сосульками, источающими запах хлора и унижения. Лицо — бледное, влажное полотно, на котором гримаса отвращения смешалась с детской растерянностью. Но глаза… Боже, эти глаза. В них плавала не просто злоба. В них была та самая, древняя, как туман над моими болотами, ненависть. Ненависть ко всему: к этому месту, к этим людям, к их лёгкости, к их фальшивому веселью. Но больше всего — к себе. К тому, что позволил этому случиться. Что стоял сейчас здесь, беспомощный и промокший, как щенок.

Мой взгляд скользнул по костюму. Этому савану из дорогой шерсти, который теперь бесформенно облепил меня, подчёркивая худобу и жалкость. Каждая нитка была пропитана ледяным презрением. Ко мне. Я был воплощением всего, что презирал — слабости, неуклюжести, потери контроля.

И тогда тишина взорвалась. Не криком. Глухим, звериным рычанием, вырвавшимся из самой глотки. Я отшатнулся и с размаху, вложив в удар всю тяжесть столетий унижений и холодного одиночества, врезал кулаком в это омерзительное отражение.

Мир распался на тысячи осколков. Хруст разбитого стекла пробился сквозь тишину, чистый и ужасающий, как звук ломающихся рёбер. Я стоял, тяжело дыша, глядя на свою руку. Из разбитых костяшек сочилась кровь, алая и живая, смешиваясь с водой и осколками на раковине. И в каждом осколке, в каждом искривлённом фрагменте, ухмылялся тот же жалкий, раздробленный лик.

Из тыльной стороны ладони, чуть ниже костяшек, торчал осколок. Небольшой, с зазубренными, невыносимо острыми краями. Он вошёл глубоко, почти безболезненно, будто всегда там был. А вокруг… вокруг уже расползалось пятно. Алое, живое, контрастирующее с мертвенной бледностью кожи и холодной белизной раковины.

Я медленно, почти небрежно, обхватил пальцами осколок. Металлический привкус крови заполнил рот — я закусил губу, чтобы не издать ни звука. И резко, одним движением, выдернул его. Острая, ослепительная вспышка боли на секунду вытеснила всё. Затем снова — тепло. Тёплая кровь, тёплый стыд, тёплая ненависть.

Я сжал рану, чувствуя, как жизнь медленно сочится сквозь пальцы. Это было единственное, что принадлежало только мне.

Ненависть не ушла. Она обрела форму. Форму битого стекла. И я смотрел на это месиво, понимая, что только что уничтожил последнее, что могло смотреть на меня с упрёком. Теперь упрёков не будет. Будет только тишина. И боль. Настоящая, физическая, которую наконец-то можно было почувствовать вместо того, что разъедало изнутри.

В каждом осколке, в каждом искривлённом фрагменте разбитого зеркала, ухмылялся тот же жалкий, раздробленный лик. Десятки глаз, десятки насмешек. Теперь уже моих собственных. Я смотрел на свою руку. На то, как алая нить вытекает из-под сжатых пальцев, сворачиваясь в причудливый узор на белом фарфоре раковины. Это было красиво. Единственное красивое за весь вечер. Жизнь, утекающая капля за каплей в сливное отверстие. Я разжал пальцы, позволив крови течь свободнее. Она стекала по коже, тёплая и живая, смывая прилипший позор.

Дверь распахнулась, и я влился обратно в гул толпы. Но теперь звуки отскакивали от меня, не задевая. Внутри была та самая мёртвая тишина, что осталась после разбитого зеркала. А в правой руке, сжатой в кулак, пульсировала живая боль. Мой тайный союзник.

Я прошёл сквозь толпу, и люди расступались. Они чувствовали. Чувствовали запах крови, хлора и дикой, ничем не ограниченной решимости. Я шёл, не глядя по сторонам, прямо к бару. По пути с чьего-то столика я сгрёб пару тонких кожаных перчаток. Одну натянул на левую руку. Вторую, с внутренней стороны уже пропитанную кровью, — на правую. Кожа плотно обтянула рану, и боль заныла с новой, знакомой силой. Идеально.

Бармен — тот самый, с искусственной улыбкой, — смотрел на меня с смесью ужаса и любопытства. В его глазах читался вопрос: «Сэр, вам помощь?» Я лишь усмехнулся. Широко. Непривычно. Это было скорее оскал.

— Виски. Бутылку. И два бокала.

Голос — хриплый, но твёрдый. Бармен замешкался, но подчинился. Я пил прямо из горлышка, не обращая внимания на его округлившиеся глаза. Вода с моих волос капала прямо в янтарный виски, но какая, чёрт возьми, разница? Всё уже было безнадёжно испорчено. А вот тепло наконец-то разлилось по жилам. Сначала жжение. Потом — тяжесть. А вместе с ней пришло и странное, давно забытое чувство… лёгкости.

Гул голосов перестал резать слух. Превратился в приятный фон. А эти дурацкие огни… они даже начали казаться забавными.

Бутылка была уже наполовину пуста, когда мой взгляд упал на барную стойку. Гладкую. Широкую. Идеальную.

Щёлк.

Следующее, что я помню — я уже стоял на стойке. Балансировал в промокших оксфордах. Музыка, ещё недавно какофония, вдруг обрела ритм. Мой ритм.

И я пошёл в пляс. Нелепый, неуклюжий, абсолютно небританский танец человека, которому наконец-то стало плевать. Я тряс своим мокрым пиджаком, как первокурсник на выпускном. Размахивал бутылкой, расплёскивая виски на потрясённые лица гостей.

Шшто ж... Экспромрт удался. Оччень.
Эттот вечерр... этот вечерр точно войдёт в истторию. Как и мойй костюм. Ксттаи, шшерстяныей костюмыы оччень тяжелыее в воде. Не реекомендую. 😒

А ещще... а ещще у меняя открытиее. Оказзалось, ессли стоять на барнойой стоойке, то виидно вссёх. И ввсе виидают тебяя. Дажее те, ккого тыы не хоччешь виидеть.

И ещще. Виискии - преккраснаяя штука. Оннаа делает ттакие вещии... ттакиее вещии...

а ещо бармен подливает. говорю ему — лед не клади. он все равно кладет. нахол кладешь лед. ну ладно. все равно лучше чем тот фшранцузский сидр что фшранццзы пьют 😂 а кстатии. фшранузы. вы мне еще все за ту семилетку должны. не деньгами. так. памятно. да.

вот щас сижу и думаю. а кто вообщще придумал этот корпоратив. надо бы найти и. и. в общем найду и поговорю. серьезно поговорю.😡

и ещще. этот бассейн. да. я помню. все помню. завтра придется новый костюм покупать. а может не буду. может буду ходить мокрый. как воплощение. воплощение чего то там. моря может быть. да.

а вообще вы все стоите и смотрите. думаете британния не может. может. еще как может. просто не хочет. а щас вот захотел и. и все. 😎😎😎

и ещще. виски кончился. бармен!!! где виски твой проклятый!!!

Виконт медленно повернул голову — движение было плавным, слишком плавным, будто он боялся нарушить хрупкое равновесие. Его взгляд задержался на Мишеле на секунду дольше необходимого, прежде чем фокусировка наконец сработала.

— Ми-шель… — его голос прозвучал густо, будто пробиваясь сквозь слой мёда. Он наклонился ближе, и от него пахнуло дорогим виски и чем-то неуловимо старомодным — может, ладаном, может, пылью архивов. Британия медленно опустил бокал, поставив его с тихим стуком о стойку. Пальцы скользнули по влажному стеклу, собирая капли.

— Ты… сияешь… — он нахмурился, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Нет… пахнешь… чем-то…
Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую прядь волос. — Как всегда.

Его рука дрогнула, когда он потянулся за бокалом.
— Ты пришёл… чтобы… — Британия замолчал, его взгляд затуманился. — Чёрт. Забыл.

И вдруг — улыбка. Необычно открытая, почти детская.
— Знаешь… вода здесь… очень мокрая.

Он кивнул самому себе, словно сделал важное открытие.
— А ты… всё тот же, mon ami.

Слово mon ami прозвучало нарочито небрежно, с лёгким оттенком пренебрежения, который, однако, тону́л в общей размягчённости его тона. Британия облокотился на стойку, наклонившись в сторону француза. В его позе не чувствовалось привычной надменной собранности — вместо этого проступала расслабленная, почти фамильярная податливость опьянения.

— Или ты не друг? — пробормотал он, глядя куда-то поверх головы француза. — Чёрт возьми… Я уже и не помню. Мы воевали?..
Он закрыл глаза. — Кажется… давно…

Его пальцы снова потянулись к бокалу, но на этот раз он промахнулся и лишь смахнул его на пол. Стекло разбилось с громким звоном.

— О… — Британия уставился на осколки с нарочитым удивлением. — Кажется… я снова разбил… империю…

И он рассмеялся. Сначала легко, искренне. Но смех быстро сорвался — стал глухим, тяжёлым, с привкусом горечи.

Британия замер, глядя на стакан с водой, который Мишель поставил перед ним. Его пальцы медленно, почти нерешительно обхватили холодное стекло, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не то растерянность, не то проблеск давно забытой теплоты. Он поднял стакан, внимательно разглядывая его, словно видя воду впервые, наблюдая, как свет преломляется в прозрачной жидкости.

«Вода…» — прошептал он, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти детское удивление. Он отхлебнул маленький глоток, затем еще один — медленно, будто пробуя не только воду, но и саму заботу, с которой она была предложена. Глоток был тихим, почти церемонным, и казалось, будто вместе с водой он проглатывает и нечто большее — неловкость, стыд, и ту самую невысказанную признательность, что теплилась в глубине его потухшего взгляда.

Когда он поставил стакан, в его глазах читалась странная смесь эмоций: лёгкий шок от неожиданной заботливости француза и… смутная, тщательно скрываемая признательность. Уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке — усталой, но искренней.

«Ты… не должен был беспокоиться» — пробормотал он, отводя взгляд, но в его тоне не было обычной сухости. Напротив, звучала какая-то непривычная мягкость, словно даже его голос на мгновение сдался под тяжестью этого простого жеста. Он снова поднял стакан, на этот раз более уверенно, и сделал еще один глоток, на сей раз больший, будто пытаясь смыть остатки гордости, мешавшие ему принять эту заботу.

«Спасибо» — наконец вырвалось у него почти неслышно, словно это слово было ему незнакомо. Он быстро поставил стакан, сделав вид, что поправляет галстук, но было видно, что этот простой жест заботы тронул его больше, чем он готов был признать.

Британия медленно провёл пальцем по краю стакана, наблюдая за круговоротом воды внутри, за каплями, стекающими по стенкам. Его взгляд стал рассеянным, мысли — плавными, как и его речь.

«Знаешь… — голос Британии прозвучал густо, заплетаясь на согласных, — я вот смотрю на тебя… и ненавижу. Просто так. Потому что… потому что ты улыбаешься. Потому что волосы… твои дурацкие…»

«Мы всегда враждовали… да? Кажется… да. Были причины… важные. Очень.» Британия покачал головой, и это движение вышло размашистым, неуклюжим. «Но я… чёрт… я забыл. Забыл все эти причины. Осталась только… эта штука здесь.» Он ткнул себя в грудь, чуть не потеряв равновесие.

«Ты просто… существуешь. И я должен тебя ненавидеть. Так правильно. Так… принято.» Его речь становилась всё более бессвязной, слова сползали в тихий, невнятный ропот. «Но если бы меня спросили… прямо сейчас… за что…»

Британия замолчал, уставившись в стену перед собой. «Я бы не смог ответить. Просто… потому что ты — это ты. И я — это я. И мы… мы всегда будем… вот так.»

Он наклонился ближе к Мишелю, и от него пахнуло виски и чем-то горьким. «А знаешь, что самое обидное? — прошептал он, вдруг став почти откровенным. — Что иногда… очень редко… я на тебя смотрю и думаю… а может, и не ненавижу вовсе?»

Он откинулся назад и громко рассмеялся, но смех его был коротким, почти болезненным. «Но это… это уже слишком сложно. Проще ненавидеть.»

«Ты… — Британия медленно моргнул, пытаясь поймать фокус на французе. — Ты принёс мне воду. Никто…» — голос его сорвался, стал тише. — «Никто давно не…»

Он не договорил, сжав веки. Когда он вновь открыл глаза, в них читалась борьба — между годами привычного высокомерия и щемящей благодарности за простую человеческую заботу.

«С одной стороны, это оскорбительно. А с другой…»

Он не закончил, но по тому, как его плечи наконец расслабились, как тяжёлый вздох с облегчением вырвался из его груди, было ясно — «с другой» перевешивало.

«Ненависть… — его голос прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой, придававшей словам особую весомость. — Удобнейшая из масок. Позволяет не замечать, как противник становится… интереснее большинства союзников.» Он отпил медленно, не сводя с француза затуманенного, но всё ещё пронзительного взгляда.

Ты говоришь… о прошлом… — Британия наклонился ближе, и от него пахнуло выдержанным виски и чем-то горьким, как дым после сожжённых мостов. — А оно… оно никуда не делось. Вот же… всё здесь…» Он ткнул пальцем себе в висок, потеряв равновесие и вынужденно опершись о стойку обеими руками. «Сидит тут… как заноза в самом мозгу…»

«Умыться?» — Он горько усмехнулся, и смех перешёл в короткий кашель. — «Да я… я уже, наверное… и не помню, как это… быть трезвым.» Он покачал головой, и это движение было преувеличенно медленным, словно он боялся, что голова отвалится. «Слишком много… слишком много выпито за эти годы… чтобы просто смыть водой…»

Он снова поднял стакан, и на этот раз его рука дрогнула заметнее, заставив жидкость колыхаться маленькими волнами.
«Интересно… — прошептал он, внезапно потеряв нить мысли. Его взгляд стал рассеянным, уставившись куда-то сквозь француза. — Мы столько лет… а я до сих пор не понимаю, почему твои глаза… всегда казались мне…»

Он не закончил, отпив ещё один глоток. Алкогольная пелена на мгновение рассеялась, и в его взгляде вспыхнуло что-то неуловимо настоящее — не ненависть, не высокомерие, а сложная, многолетняя усталость.

«…всегда казались мне такими… живыми.»

Британия произнёс это с горькой усмешкой, его пальцы сжали стакан так, что стекло затрещало.

«Даже когда я видел твои корабли в огне. Даже когда получал донесения о твоих поражениях… — его голос стал резким, металлическим. — В твоих проклятых глазах всегда оставалась эта… жизненность. Это упрямство.»

Он внезапно встал, шатаясь, и наклонился над Мишелем, оперевшись руками о стойку с обеих сторон от француза.

«Я ненавидел тебя за эту жизненность. За то, что ты умел падать и снова подниматься. За твою чёртову способность… — он схватил француза за подбородок, но без жестокости, скорее с отчаянной яростью, — оставаться собой, когда весь мир пытался тебя сломать.»

Его дыхание перехватило, и в глазах, помимо ненависти, пылало нечто более сложное — яростное, неистовое признание.

«Я стал тенью, Мишель. А ты… ты продолжал гореть. И да поможет мне Бог, но часть меня… презирающая, отвратительная часть… завидовала этому свету.»

«И знаешь, что самое отвратительное?» — Британия выдохнул, его взгляд стал остекленевшим. «Когда я подписывал договоры о разделе твоих колоний, я помнил каждую твою насмешку на переговорах. Когда мои войска брали Квебек, я видел твоё лицо в тот день, когда ты отобрал у меня Дюнкерк.»

Его пальцы впились в край стойки, суставы побелели.

«Ты стал мерой всех моих побед. Если я побеждал тебя — это значило, что я чего-то стою. — Его губы искривились в подобие улыбки. — Жалко, не правда ли? Вся моя имперская мощь… а я всё равно сверялся с тобой.»

Его голос стал тише.

«So yes, I hate you. But I need you to hate. Because without you… — он замолчал, и впервые за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх, — who would I be? Just another empire fading into history.»

«Без этого… вечного противостояния с тобой, — Британия произнёс тише, его взгляд стал расфокусированным, — я бы, наверное, забыл, что значит по-настоящему… чувствовать. Что угодно.» Он медленно повертел стакан в руках, наблюдая за игрой света в жидкости. «Гнев, раздражение, досаду… даже это странное… уважение, которое пробивается сквозь всё остальное.»

«…и знаешь, что самое порочное в этой ненависти?» — Британия внезапно разжал пальцы, и стакан с грохотом разбился о пол. «То, что я никогда не хочу, чтобы она закончилась.»

«Потому что в тот день, когда я перестану тебя ненавидеть… — его голос сорвался, став хриплым шёпотом, — в этот день я окончательно пойму, что мы оба стали ничем.»

Мир сузился до точки — до того места, где чужая кожа жгла его запястье. Не болью, а самим фактом прикосновения. Грязь реальности, просачивающаяся сквозь тонкую кожу перчатки. Взгляд Казахстана был не просто взглядом — это был скальпель, рассекающий плоть его агонии, вонзающийся прямо в нерв.

Вся его фигура затряслась. Не от слабости. От сконцентрированной, кипящей ярости, которая искала выхода. Каждый мускул был натянут до предела, дрожь бежала по рукам, сжимавшимся в бессильных кулаках. Он чувствовал, как предательская влага выступает на лбу, как стучит в висках яростная пульсация.

И когда палец скользнул под край перчатки, коснувшись обнажённой кожи, Британия не просто дернулся. Он взорвался.

— Не смей! — его голос не хрипел, он звучал — низко и глубоко. Это был не протест против конкретного действия. Это был метафизический Взгляд Отрицание самого права другого существа вторгаться в его хаос, в его священное право на саморазрушение.

Он вырвался не просто с силой. Он вырвался с ненавистью — ненавистью к этой руке, к этому взгляду, к самому воздуху, который они делили. Его отбросило назад, и он врезался в стойку, но уже не чувствовал удара. Вся физическая боль растворилась в единственной, всепоглощающей реальности — ярости как акте самосозидания.

Он прижал раненую руку к груди, но не чтобы спрятать её. Он признавал её. Эта кровь под перчаткой, этот порез — были его. Его творение. Его единственный подлинный поступок за весь этот фарс. И этот человек осмелился прикоснуться к нему. Осмелился попытаться интерпретировать его.

— Кто ты такой, — его голос был теперь шепотом, но шепотом, который резал стекло, — чтобы прикасаться к этому?

Его глаза горели не просто гневом. В них пылал холодный огонь экзистенциального возмущения. Он смотрел на Казахстана не как на человека, а как на воплощение всей абсурдной вселенной, которая осмелилась наблюдать за его падением и теперь требовала отчёта.

— Это моё, — прошипел он. В этих двух словах был весь манифест его израненной души: его боль. Его позор. Его провал. Они принадлежали ему. Они были последним, что у него осталось. И он готов был разорвать горло любому, кто попытается оспорить это право собственности на собственное ничтожество.

Он стоял, дыша с усилием, как загнанный зверь, для которого вся вселенная свелась к одному-единственному врагу — к тому, кто посмел увидеть в нём не Империю, не Державу, а просто — избитое, истекающее кровью существо. И за это он ненавидел его самой чистой, самой святой ненавистью, на какую только был способен.

— Прикоснёшься снова — и я отгрызу их. Клянусь всем, во что я уже не верю. Я отгрызу тебе эти пальцы по суставу и буду давиться твоей кровью, лишь бы не услышать твоих вопросов.

Мысль пронеслась в его сознании, острая и ясная, как осколок: Раздавить. Стереть в пыль этот спокойный взгляд, эту невыносимую уверенность.

И его тело взорвалось. Рука, вся в напряжённых мускулах, впилась в безупречный воротник Казахстана. Ткань затрещала под пальцами — хороший звук: звук чего-то рвущегося, может, приличий, а может, и последних остатков его самообладания.

Он дёрнул Казахстана на себя, впиваясь в того взглядом, в котором бушевала буря. В горле стоял ком — из свинца, стыда и невысказанных оскорблений. А в глазах предательски выступила влага. Не слёзы. Это был кипящий металл — яд, который переполнял его и выжигал всё изнутри.

«Вот он, твой триумф. Ты добился своего. Ты заставил это дерьмо вырваться наружу. На, любуйся.»

Он тряс Казахстана за воротник, и его собственное тело сотрясали конвульсивные спазмы. Каждая слеза, катившаяся по его щеке, была словно капля кислоты, оставляющая невидимый шрам. Это была агония, обнажённая до самых корней, и он силой принуждал своего мучителя быть её свидетелем.

Адреналин ударил в голову, когда его отбросили к стойке. Воздух с силой вырвался из лёгких, но боль в животе была ничто по сравнению с жгущим унижением. Глаза Британии, ещё секунду назад полые от ярости, сузились до щелочек. В них вспыхнул новый огонь.

Он медленно выпрямился, игнорируя протест мышц. Его дыхание выровнялось, став тихим и собранным. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Зеркало? — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, будто лезвие, проведённое по шёлку. — О, нет. Оно выполнило свою работу безупречно. Оно показало то, что всегда было там.

Он сделал шаг вперёд, его осанка вновь обрела ту змеиную грацию, что была ему свойственна в иные времена.

— Но ты… — он мягко, почти невесомо, отстранил руку Казахстана от своего подбородка. — Ты всего лишь тень, бродящая среди осколков. Ты видишь царапины на поверхности и думаешь, что понял металл.

Слова так и повисли в воздухе, не достигнув цели. Вместо ответа его схватили за плечо и с силой рванули на себя. Британия развернулся, блокируя залом руки резким движением, и внезапная близость стала удушающей.

Боль, которую он так тщательно скрывал, прорвалась наружу — вместе с чем-то тёмным и давно забытым. Это уже был не спор, не обмен колкостями. Это было нечто примитивное, рождённое в тумане вековых обид и личных ран.

Удар пришёл снизу, скользнув по рёбрам. Британия крякнул, но не отступил, вцепившись в Казахстана в попытке повалить его. Они рухнули на пол, с грохотом опрокинув низкий столик. Лёд и осколки стекла впились в ладони.

Где-то кричали, звали охрану, но звуки доносились будто сквозь воду. В ушах звенело, в висках стучало. Британия, оказавшись сверху, на мгновение застыл, глядя в лицо противника — и увидел там не холодную ярость, а то же самое животное отражение, что пылало в нём самом.

И это осознание стало последней спичкой, брошенной в порох.

Он оказался сверху, прижимая коленом руку противника. И тогда он увидел это — лицо. Не маску дипломата или холодного наблюдателя. Искажённое усилием, с тонкой струйкой крови у виска. Настоящее.

И что-то в нём щёлкнуло.

Его кулак обрушился вниз. Не в ярости. С почти хирургической точностью. Хрящ носа под костяшками пальцев издал приглушённый хруст. Второй удар — в скулу. Третий…

Он не видел ничего, кроме этого лица. Каждое падение, каждое унижение, каждый взгляд, полный скрытого превосходства — всё это вливалось в его руку, в каждый удар. Это был акт искупления. Попытка выбить из этого лица причину ненависти Виконта. Выбить силой. Болью. Кровью.

Кровь брызнула ему на рукав, тёплая и липкая. Он не останавливался. Его сознание отделилось от тела, наблюдая со стороны, как это тело, это воплощение империи, методично, с почти ритуальной жестокостью, перемалывает черты другого в кровавую кашу.

И в этом было что-то первобытное, ужасающее и… освобождающее.