ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УКРАЛ МОЁ ДЕТСТВО.

1) В тот момент, когда я увидела, что новый выпуск Валентина Конона, известного популяризатора науки, посвящён теме сексуального насилия над детьми и растлению, мои пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы поведать вам свою страшную историю. Историю, из-за которой я до сих пор лечусь у психотерапевта от Посттравматического расстройства, и не только.

Когда после пяти лет молчания я наконец решилась поведать весь тот ужас, что мне пришлось пережить, моей матери, она назвала меня лгуньей, оттолкнула от себя и настроила против меня родственников. Вот так, в один момент, я лишилась половины семьи из-за того, что рассказала то, о чём не принято говорить.

Да, всё так: мне поверила сестра моего насильника, но только не родная мать.

А ведь насилие так повсеместно и широко распространено именно из-за молчания жертв, которые просто бояться поделиться своей страшной тайной, потому что они знают: общество сбрасывает баласт вины и стыда не на насильников, а на их жертв.

Но я больше не собираюсь молчать. Я буду рассказывать свою историю снова и снова, чтобы привлечь внимание людей к проблеме сексуального насилия над детьми, и не только. Даже если на меня градом будут сыпаться оскорбления, даже если среди моих друзей после этого поста останется лишь несколько человек, - мне плевать.

Ничто в мире больше не заставит меня замалчивать тот ужас и ту трагедию, что я пережила в детстве. Даже если от меня откажется вся семья, я буду продолжать говорить, чтобы ещё какая-нибудь девушка не оказалась на моём месте.

НАСИЛИЕ НЕ ДОЛЖНО ОСТАВАТЬСЯ НЕЗАМЕЧАННЫМ И БЕЗНАКАЗАННЫМ!

Предупреждаю, чтение будет длинным и неприятным. Но для меня написание этой истории стало самым настоящим освобождением.

...Это было худшее лето в моей жизни. Будучи пятнадцатилетней девочкой, которая, к тому же, выглядела младше своего возраста, я и моя тринадцатилетняя сестра впервые оказались так далеко от дома одни, без родителей, да ещё и на фоне разгоравшихся военных действий в родном крае. Каждый день первым делом мы проверяли сводки новостей: война всё ближе и ближе приблежалась к нашему городу, где остались родители, друзья, бабушки и дедушки.

Официально мы с сестрой поехали на «отдых» в Крым в рамках волонтёрской программы помощи и содействию лицам с ограниченными возможностями, которую проспонсировал один из местных депутатов: мы ехали вместе с воспитателями, профессиональными психологами и волонтёрами разных возрастов. На деле – мы все бежали от войны.

Представьте, какого это - когда тебе 15, а ты уже несёшь ответственность за младшую сестру и каждый день ждёшь, когда уже война доберётся и до твоего города. Все психологи и воспитатели внезапно оказались занятыми своими личными делами и раскидали нас по разным, более старшим волонтёрам.

Так мы с сестрой оказались на «попечении» семейства Ломак: их беременной и вечно уставшей родственницы, которая предпочитала не покидать свою комнату, и двух братьев. Одному исполнилось двадцать, второму было шестнадцать. Мы хорошо знали эту семью: младший из братьев был моим лучшим другом в то время, мы вместе ходили в театральный кружок; старшего, Васю, я тоже видела пару раз у нас на выступлении. А ещё у них была сестра Света, самая младшая из своего семейства.

Поначалу, как ни странно, нас охватила эйфория: три недели - на море, в такой весёлой компании, которую мы сестрой давно знали и которой доверяли, без родителей и взрослого контроля, поскольку фактически за нас отвечал только Вася, с которым мы всей толпой ходили развлекаться то на пляж, то в город, то ещё куда-то… Воспитателям и психологам не было до нас и дела: как оказалось, они тоже приехали отдыхать.

Сейчас я уже понимаю, что произошедшее уже было предрешено для него, потому что двадцатилетний Василий всегда добивался, чего хотел. А в тот раз он захотел меня – ещё даже не девушку, а девочку. Девочку раннего полового созревания, которая даже юридически ещё не вступила в возраст сексуального согласия, а психологически была от него ещё дальше.

Сначала я воспринимала его приставания ко мне как некое соревнование: ну, знаете, как некоторые парни «набивают себе очки», флиртуя со всеми подряд. Однажды он даже бесцеремонно зашёл в мою комнату, которую я делила с сестрой, прямо в обуви улёгся на мою заправленную кровать и выпалил: «Сашка, ты мне нравишься. Давай встречаться».

Я застыла посреди комнаты, осознала, что никого рядом нет, и я не знаю, что делать. Он мне не нравился, я не была в него влюблена, так что я попробовала отшутиться, но не вышло. Тогда я попробовала выгнать его из комнаты, но его наглости было не занимать. Я попыталась стянуть его с кровати, однако добилась противоположного результата – оказалась в ней сама. Я так и не сказала ему: «Да». Он потянул меня к себе и поцеловал. Я застыла, мне было не по себе, но избавиться от этих навязчивых липких рук оказалось не так-то просто. Ему и не нужно было моё согласие, он сам решил, что я не против, просто стесняюсь ему об этом сказать. Так начались наши «отношения».

Я помню и классные моменты. Когда мы всей толпой гуляли по городу, по ночам смотрели фильмы, да и вообще были все вместе, - нам было так весело, мы все хотели хоть на минуту забыть о нависшей над нашими родными угрозе. Мы шутили, смеялись, веселились, - но сейчас я понимаю, что всё это скорее походило на затишье перед бурей, чем на нормальные дружеские отношения. Мы все просто хотели забыться. И парни это делали по-своему.

Мною полностью овладел страх за свою страну, своё будущее и будущее своих родных. Поездку постоянно продлевали, так что вместо трёх недель на море, мы проторчали там фактически всё лето. Обстановка накалялась всё больше и больше. Я убеждала себя, что мне нужно крепиться ради своей младшей сестры: что будет с ней, если я расклеюсь? Но я была всего лишь пятнадцатилетней девчонкой, которая сама нуждалась в защите, и я сдалась. Моя оборона пала. И хоть мне по-прежнему было страшно оставаться с ним наедине, у меня больше не осталось сил, чтобы сопротивляться.

В конце концов он убедил меня, что не будет делать ничего, «чтобы мне не понравилось», и у меня даже развилось нечто вроде Стокгольмского синдрома – мне стало казаться, что он мне нравится, что с ним проще пережить это ужасное время, пусть он и принуждал меня к определённым вещам. Мне просто было необходимо чьё-то плечо, в которое я могу уткнуться, спрятаться от всего этого безумия. К несчастью, я доверилась не тому человеку.

Я не буду описывать здесь подробности – это ни к чему, да и мне не хочется лишний раз воспроизводить в своей памяти то, что я так стремлюсь забыть. Возможно, вы спросите: «А как же те воспитатели-психологи? И почему я не обратилась за помощью к ним?». Потому что они старательно делали вид, что ничего не происходит, что они слишком заняты, и им не до нас.

А ещё, потому что, как только семейство Ломак уехало из лагеря, эти же воспитатели-психологи, большинство из которых знало, и меня, и мою сестру, и мою мать, - вдруг «вызвали нас на ковёр» и припомнили нам все наши «грешки». Оказывается, мы всё это время вели себя неподобающе, и по лагерю расползлись слухи, что мы – проститутки. Особенно сильно меня ранило то, как стала обращаться с нами женщина-психолог по имени Лиза, которая очень давно знала мою семью, общалась с моей матерью временами, и к которой я ходила на занятия с самого детства. У неё на занятиях мы впервые и познакомились с Ломаками – Даниилом и Светой.

Нас практически сразу стали травить. Я переживала травлю не раз в своей жизнью, но это – это была Травля с большой буквы «Т». Я даже не знаю, что нанесло мне такой огромный психологический урон, а что добило окончательно – изнасилование, или та ужасная травля, которую устроили мне, а заодно моей сестре и ещё одной девчонке, Алёнке, которой не посчастливилось жить с нами в одной комнате. Позже, когда я связалась с ней в процессе написания этого поста, она призналась, что её также домогался младший из братьев – Даниил, которого в ту пору я считала лучшим другом. Она рассказала, что ей до сих пор больно вспоминать то, через что мы прошли.

Нас перевели на «усиленный контроль». Нам заклеили окна, «чтобы мальчики к нам ночью не шастали». Напомню, стояла ужасная жара, и свежий воздух был нам просто необходим. На это нам ответили, чтобы мы проветривали комнату через открытую дверь.

А жили мы тогда на частной туристической базе, весь наш лагерь разместили по небольшим гостевых домикам, состоящих из нескольких комнат, и наша комната была самой первой в одном из таких. Так как нам было попросту нечем дышать, а на улице было ужасно душно, нам приходилось открывать дверь настежь, и мимо нас всё время шастали какие-то люди, и неизменно заглядывали к нам в комнату. Это было унизительно, мы лишились своего личного пространства, и были у всех, как на ладони.

Более того, это не спасало нас от духоты ни днём, ни ночью. Я спала в самой лёгкой одежде, что у меня была – в купальнике. Накрывалась тонюсенькой простынёй. И всё равно, когда я просыпалась, всё постельное бельё подо мной было мокрым от пота. Иногда я просыпалась ночью от того, что мне было нечем дышать, но всё равно мы не смели открыть окно – для всех это означало бы подтверждение нелепых подозрений на наш счёт.Но нашим мучителям было мало и этого. Они потребовали от нас ключ от нашего номера, чтобы запирать нас на ночь! Я до сих пор помню, как у наших дверей появилась дочь Лизы, Ксюша, которая была старше меня лишь на год, со своим парнем, – какое лицемерие! – и, хихикая, сказала, что принесла нам ведёрко - «для всех наших нужд», и потребовала отдать ей ключ от нашей комнаты.

В тот момент я поняла, что этот ключ, который я отчаянно сжала в кулаке, - это последний кусочек нашей свободы, который хотят у нас отнять. Я собрала вместе все свои остатки самообладания вкучу, и захлопнула дверь прямо перед этой нахально улыбающейся парочкой, заперев дверь на ключ. На правах самой старшей, я обратилась к девочкам по поводу того, что нам делать – покориться или отказать им. Я сказала, что, когда мы примем решение, назад дороги уже не будет. Решение было принято единогласно – мы не позволим обращаться им с нами, как с животными.

И хотя в дверь ломилась Ксения, угрожая, что если мы не отдадим ей ключ, её матушка разозлится на нас ещё сильнее, мы решили отстаивать свою честь до конца. Мы все страшно боялись, но точно знали – они не имеют права так обращаться с нами. В конце концов они ушли, и эта маленькая победа придала нам уверенности. Мы уснули, довольные тем, что отстояли последний кусочек нашей независимости. Увы, мы даже не подозревали, что дальше будет только хуже.

Мы проснулись от того, что к нам в дверь ломилась какая-то женщина, представившаяся сестрой Лизы и директором лагеря. Она только приехала, но её уже посвятили в курс дела. Я открыла дверь, и она тут же заполнила собой едва ли не всё пространство в комнате, заставив нас сжаться в своих постелях. Она угрожала нам, что она «не потерпит такого поведения» здесь, и «устроит нам такую дедовщину, хуже, чем в армии», если мы не будем слушаться.

Едва я попыталась открыть рот и опровергнуть всё то, чем, мы, по её словам, занимались, указав на то, что это недоказанные слухи. Она громко топнула ногой в мою сторону и сказала ледяным тоном: «Про хороших девочек такие слухи не ходят!». Я едва не сдержалась, чтобы не разрыдаться от несправедливости, боли и досады. Моя сестра и наша соседка по комнате тоже притихли.

Мы просто молча слушали шквал дерьма, состоящий из угроз и оскорблений в наш адрес. Что мы ещё были способны сделать в такой ситуации? У нас забрали ключ, а я в тот день испытала первую в своей жизни паническую атаку.

Дальше – больше. Когда мы втроём выходили из нашей комнаты, никто с нами не разговаривал. Все шептались при виде нас, даже особо не скрываясь – так, что мы могли слышать про «очередную нашу выходку», и то, как нас называли. Наши друзья, Лиза, приятели – все мигом отвернулись от нас.

Был уже август, со дня на день к нам должна была приехать мама, и я ждала её, надеясь, что с её приездом получится разрешить это недоразумение, как я тогда считала.

Но нет, узнав обо всём сначала от каждой из воспитательницы, каждая из которых всё сгущали краски, и выслушав нас, моя мать всего лишь воскликнула: «Лиза, как она могла подумать про такое… Тоже мне психологи. Вот про Сашу я ещё могу понять, но про её сестру… Никогда!». Можете угадать, как я тогда себя почувствовала, поняв, какого моя мать обо мне мнения, как и то, что она нас не защитит.

Однажды утром мы проснулись и обнаружили у себя на коже большие круглые язвочки на ногах. Мы очень удивились. Накануне нас под строгим контролем пустили освежиться на море, а потом заставили долго сидеть, жариться на солнце и охранять личные вещи наших «воспитателей».

Едва мы вышли из комнаты на завтрак, как услышали, что все заохали и ахали. Мы не могли понять, почему наши мучители вели себя с нами ещё строже, чем до этого. Пока не услышали слово на букву «С»: весь лагерь единогласно решил, что мы заболели сифилисом! Нас отсадили за отдельный стол, выделили нам отдельную посуду, полотенца и строго сказали сидеть в своей комнате и не высовываться!

На этой точке их коллективное безумие достигло пика: даже когда мать свозила нас к дерматологу и тот рассказал, что это обычная летняя кожная инфекция, которая любит размножаться в тёплых и влажных местах. (Помните, я вам рассказывала про мокрые от пота постели, в которых мы спали, когда нам запретили открывать окно?). Мама приехала и помахала справкой от врача перед лицом всех этих «высокоморальных» дам, что никакой это не сифилис, а в рекомендациях сказано, что помещение, в котором мы находимся, должно хорошо проветриваться. Думаете, это хоть что-то изменило? Думаете, они изменили своё к нам обращение или хотя бы извинились? Ничего подобного!

Мама велела нам с сестрой собирать свои вещи, и мы уехали из этого проклятого места в Москву, к тётке, которая нас к себе пригласила. На этом наши испытания не закончились, но это уже отдельная тема.

Все последующие пять лет я несла весь этот ужас внутри себя. Да, я рассказывала близким подругам по Сети, открылась однажды своей однокласснице. Но мне не становилось легче, как я ни старалась оставить это в прошлом, на протяжении всех этих пяти лет я чувствовала, что моя душа заражена гнилью моего насильника и моих мучительниц, и я никак не могла от неё избавиться.

В процессе написания этого длинного поста я собирала «улики»: воспоминания Алёны, которая жила с нами в одной комнате: она сообщила мне, что до сих пор испытывает боль от той травли.

И наконец, я даже решилась написать ему. Я не ожидала, но разговорить его оказалась довольно просто, и он признал свою вину, хотя даже и не попытался извиниться. Когда я раскрыла истинную причину того, зачем я ему написала, - написать публичную историю - как показательно изменился его тон! Он перешёл на личности и прибегнул к манипулятивному приёму «обесценивание» - так ведут себя те, кто попался споличным, но очень не хочет, чтобы другие знали об этом:

А знаешь, что, Василий? На твоей страничке в статусе висит такая пафосная фраза: «Смотри в глаза страху и убедись, что ты сам для него страх».

Удивительно, но твоё кредо было использовано против тебя. Ты столько лет отравлял моё существование, но стоило мне «взглянуть тебе в глаза» - не буквально, конечно, а написать тебе и добиться от тебя признания, - и я действительно почувствовала, что я для тебя – страх. Об этом очень показательно свидетельствует смена твоего гонора. Так ведут себя люди, когда боятся публичного разоблачения. Я одолела тебя твоим же оружием. И знаешь что?

Мне действительною п о л е г ч а л о.

А ещё огромное спасибо команде Эквалити за то, что они выложили мою историю в своей группе вконтакте: благодаря этому к моей истории удалось привлечь огромное количество людей, которые поддержали меня своии лайками, репостами и просто тёплыми словами.

Поддержите и вы меня здесь.

Кажется, я познала все круги виктимблейминга, и нахожусь сейчас на последнем.

Я предоставила моей матери скрины, где насильник признаётся в том, что сделал, а потом, когда узнаёт о моих планах написать публичный пост, - пытается выкрутиться и называет меня фантазёркой.

И...

Та-да-да-дам!

Моя мать не верит ни мне, ни моей сестре, как свидетельнице, ни тому скрину, где он признаётся.
Она верит только тому скрину, где мой насильник, пытаясь выкрутиться, называет меня фантазёркой!

Ещё раз...

МОЯ МАТЬ верит не мне, своей дочери, которая добилась признания от насильника...
А тому, как чувак, которого она впервые видит, нелепо пытается выкрутиться, чтобы аннулировать своё признание в растлении!

Это пиздец, господа.
Это даже больнее, чем виктимблейминг и травля от всех тех "психологов" вместе взятых!

И то, что меня поддержала огромная куча людей, - просто меркнет перед тем, как отреагировала моя мать...